Семнадцатый год
Отрывок
3 (16) — 9 (22) марта:
Ход революции – Википедия и другие источники
Отречение Николая II в пользу брата, однако, вызвало замешательство у лидеров революции. А. Ф. Керенский вспоминал, что ранним утром 3 (16) марта 1917 года, во время заседания членов Временного правительства и ВКГД, когда была зачитана телеграмма от Шульгина и Гучкова с информацией о том, что Николай II отрёкся в пользу Михаила Александровича, Родзянко заявил, что вступление на престол последнего невозможно, и ему никто не возразил. Последовали выступления, в которых утверждалось, что Михаил «никогда не проявлял интереса к государственным делам, что он состоит в морганатическом браке с женщиной, известной своими политическими интригами, что в критический момент истории, когда он мог бы спасти положение, он проявил полное отсутствие воли и самостоятельности и так далее». Керенский вспоминал, что у него возникло ощущение, что то всё были просто отговорки и что присутствовавшие на совещании поняли, что «на этой стадии революции неприемлем любой новый царь».
До принятия окончательного решения по этому поводу договорились, во-первых, не допустить опубликования акта отречения Николая II в пользу брата, а во-вторых, срочно организовать встречу с Михаилом Александровичем, чтобы узнать его мнение и по возможности убедить его отказаться от принятия престола, а уже после этого опубликовать оба акта одновременно.
К 10 часам утра 3 (16) марта 1917 года члены ВКГД и Временного правительства собрались для обсуждения создавшегося положения на квартире князей Путятиных (ул. Миллионная, 12), где в течение пяти предыдущих дней скрывался великий князь Михаил Александрович. Большинство участников совещания советовали великому князю не принимать верховную власть. Только П. Н. Милюков и присоединившийся к участникам совещания около полудня А. И. Гучков убеждали Михаила Александровича принять всероссийский престол. Милюков даже предлагал вывезти Михаила Александровича в безопасное место, например, в Москву (в которой, по сведениям Милюкова, обстановка была спокойная, и гарнизон не поднимал бунта), где можно было бы собрать сторонников и вооружённую силу, на которую можно было бы опереться. Выслушав аргументы сторон, великий князь заявил, что хотел бы приватно переговорить с князем Львовым и Родзянко. Разрешение на это остальных участников встречи было получено, и Михаил Александрович ушёл с указанными лицами в отдельную комнату. Через непродолжительное время в комнату, где проходила встреча, вернулись Львов и Родзянко, а спустя несколько минут к собравшимся вышел великий князь и объявил о своём отказе взять верховную власть. Время было после полудня. Родзянко оставил воспоминания, что «Михаил Александрович поставил мне ребром вопрос, могу ли ему гарантировать жизнь, если он примет престол, и я должен был ему ответить отрицательно, ибо … твёрдой вооружённой силы не имел за собой…».
Примерно в 4 часа дня великий князь подписал акт о непринятии престола
Акт об отказе великого князя Михаила Александровича немедленно «восприять верховную власть» был опубликован в «Вестнике Временного правительства» 4 (17) марта 1917 года одновременно с актом об отречении Николая II. Тогда же председатель правительства князь Г. Е. Львов направил телеграмму всем военным и гражданским властям России с оповещением о переходе, в связи с указанными актами, верховной власти в стране к Временному правительству. Смена власти была узаконена.
Государственная дума Российской империи практически перестала существовать после событий Февральской революции. Депутаты собирались лишь на «частные совещания», а окончательно Дума была распущена 6 (19) октября 1917 года.
Надо сказать, что к этому времени уже сформировались основные противостоящие группировки. Это республиканцы во главе с Керенским и монархисты, которые за конституционную монархию во главе с Милюковым. Но все они пытаются бороться за влияние с Петросоветом. И в то же время – они против – по самым разным соображениям – созыва Думы. Что кстати моментально выбрасывает эту революцию за пределы буржуазно-демократических, потому что в них обычно руководящую роль берет на себя парламент. Что в Англии – Долгий парламент, что во Франции – Генеральные Штаты, что в США – Конгресс. Но не у нас. У нас все время вмешиваются обстоятельства – то люди не те то председатель не тот. Нет уважения к институтам… ладно.
Известие о том что Николай отрекся не в пользу сына, а в пользу брата – вызвало в Петрограде шок. Михаил Александрович был человеком скромным, никогда не претендовавшим на власть. Мало кто мог себе представить Михаила на троне.
Уверен – кандидатура Николая Николаевича была куда более приемлема.
Гучков и Шульгин возвращаются из Пскова. Дальше я приведу отрывок из своей книги «Человек из Буэнос-Айреса»...
Долго ли, коротко ли, но путешествие их – подошло к концу.
А вот и вокзал. Мимо – медленно плывет перрон… знакомый, запруженный толпой перрон. Их встречают.
Гучков чувствовал в это время… усталость. Не торжество. Он, наконец-то сделал это. Но удовлетворения это не принесло.
До власти, казалось – шаг! Но этот негодяй византиец опять переиграл его.
Из классного вагона он не вышел – выплыл. И тут…
Шульгин, дурак медноголовый, выходя за ним, крикнул с подножки классного вагона - в толпу
- Да здравствует Император Михаил!
И толпа стоусто взревела
- У… суки!
Здесь и сейчас, на перроне вокзала – происходила трагедия. Сколько их было, этих трагедий, и главное – сколько будет еще. Впереди – голод, восстание Кронштадта, снова голод, гражданская, потом Финская, потом блокада. Всевластие НКВД, пуля в затылок Кирова, идущий по Смольному Ягода с револьвером, сын аптекаря, истошно орущий – лицом к стене, руки по швам! Осьмушка хлеба в блокаду. Ославленный на всю Россию бандитский Петербург, тамбовские и кумаринские. Все это имеет на самом деле один и тот же корень – конфликт, и даже не конфликт – а полная несовместность низов и верхов, «ваты» и «элиты». И впервые это в полный рост проявилось именно на том перроне, когда в ответ на восславление нового Императора – толпа единогласно ответила: «У, суки!».
Это все… сложно сказать, когда все это появилось. Можно сказать, что при Петре Первом – а может и ранее. Тут вторично все – и крепостное право, и административная вертикаль, и самый умышленный город на земле. А первично вот что – низы и верхи общества были двумя разными народами, хоть и говорили на одном языке и были одного и того же цвета кожи. И низы – никогда не имели не только своего государства, но и сколь-либо значимого политического представительства. Причем махровые монархисты и радикальные марксисты были едины в одном – в своем стремлении сделать «темному народу» хорошо, не спрашивая при этом, а чего же хочет сам темный народ и как он сам видит свое будущее.
Причем это нельзя было сводить к конфликту дворян и народа, как это было во Франции. Не только дворяне, но и профессиональные военные, инженеры, студенты, интеллигенты, богатеи, староверы – они все были чужды народу и не понимали его. И не желали понимать. Они были выше, мудрее, богаче, властнее, прозорливее народа. Их ряды все время пополняли выходцы из народа, те, кто получил образование или чин или звание или разбогател – и все они за редким исключением первым делом стремились оторваться от народа как можно дальше, забыть как страшный сон свои корни, существование в народной толще. Забыть деревню, сход, земельную полоску, то как именно им повезло разбогатеть. Революция выявила их претензии к аристократам, и претензии эти были в том, что аристократия не принимала их в свои ряды. Прими – и не было бы сейчас более ярых защитников трона, гонителей и палачей – ибо знали бы, откуда они и боялись туда вернуться. Им было бы что терять.
А народ… народ терпел, выпоротый и униженный – пока девяти миллионам мобилизованных не дали в руки винтовки. И вот тогда то и выяснилось, что на все посулы и слева и справа, на все лучшие намерения и добрейшие пожелания – народ отвечает одним – у, суки!
Как их только тогда не убили прямо на перроне.
Уже год спустя будут убивать. Сразу, особо не церемонясь. Пристрелить буржуя или кадета – и дело с концом. Злое «бей шляпу!» - как норма. Но тогда были первые дни революции, и толпа наряду с яростью сохраняла и некое благородство, победительное благородство. Как ему только пришло в голову кричать – дайте сказать! Но это подействовало – толпа поволокла его в железнодорожное депо, где начался митинг…
Гучков редко говорил публично – просто не к месту было. Но если бы он выбрал, к примеру юридическую стезю, то несомненно стал бы одним из лучших судебных ораторов страны. Он был великолепным логиком и оратором, просто не часто использовал этот дар. А сейчас – жизнь не оставляла ему другого выбора.
Его оппонент был необычный – ражий детина, в пальто, которое было ему мало. Он был весь какой-то нескладный, угловатый, угрястый, с нечистым лицом – но он был свой. Толпа на уровне инстинкта это чувствовала – свой. А Гучков был толпе чужим…
- Дак это что же получается – заорал детина в ответ на высказанные аргументы – опять нам ярмо? Нет, не пойдет! Далой!
- Товарищи! – крикнул Гучков – идет война! Нельзя без власти! Мы, депутаты Государственной Думы изберем правительство, которое будет работать в интересах народа, а не в интересах царской клики!
- Не жалаем! – не унимался детина – далой! Далой! Да-лой!
- Долой! – злобным гулом отозвалась толпа
И Гучков вдруг осознал – до печенок проняло – что им и в самом деле все равно, что им говорят. Они что хотят, слышат, что не хотят – не слышат. Что хотят – то и делают. Он никогда не победит этого выскочку, который тут, на вокзале, наверное, работает, чтобы он не сказал, какие бы аргументы не привел. Толпа не будет слушать его, депутата, чтобы он не сказал. Она послушает этого ражего выскочку. Потому что он – свой, он такой же как они все. А он, депутат Гучков, член ВКГД – для них чужой. Значит, он не прав. И никогда не будет прав.
…
Потом был Гучков. Я не знаю, как ему это пришло в голову… я никогда этого не забуду, потому что именно такими вот жестами – и творится история. Он с какой-то отчаянной, не мрачной, а вызывающей решительностью – выхватил из кармана какой-то документ, с остервенением принялся рвать его, крича: не надо вам царя? Не надо царя?! Нет вам царя! Вот вам! Вот! Живите без царя! Живите, как хотите!
И, закончив рвать, с остервенением швырнул истерзанную бумагу – царское отречение - в лицо толпе. А та как то – виновато, и в то же время упрямо - молчала …
Да, это художественное произведение. Но оно на мой взгляд – достоверно. Нигде больше в литературе я не встречал нормального описания этого важнейшего в историческом плане для России момента. Описывали коронации – а вот описать отвержение монархии народом почему то никто не додумался. Даже не монархии – скорее власти как таковой.
Почему то мало кто рассматривает события 1917 года как великую антипатримониальную революцию. Неудавшуюся. Восстание не против конкретного Николая II и даже не против элит в целом – а против веками складывавшегося патримониального строя государства, где государство в лице какого-то аппарата и монарха берет на себя роль отца, а подданные/граждане – неразумных детей. Именно неразумных – это очень важно. Принципиальное отличие этой системы от скажем, англо-американской в том, что презюмируется: простые люди не могут принимать важные решения относительно своей жизни и власти в стране, они не могут их принять. Поэтому существует государство – отец, оно и помогает и принимает решения и наказывает. Но отца не выбирают – в таком государстве выборы могут быть только формальным подтверждением прав «государства-отца». То есть, выборы без выбора.
События 1917 года – это видимо попытка эмансипироваться и уйти из дома. По времени она кстати совпадает с кончиной крестьянской общины, которая так же представляла собой большую семью. Ну а потом… потом был Сталин. Отец народов.
Приход Трампа к власти кстати – можно рассматривать и как антипатримониальную революцию американского народа против собственных элит, которые за последние полвека – заняли позицию «отца - воспитателя» в отношении общества.
Гучкова и Шульгина едва не растерзали, но они как то спаслись на митинге (напомню, что Гучков по отзывам современников был превосходным оратором и мог работать судебным адвокатом) – и поехали к Михаилу. Туда же отправился Думский актив. Встреча состоялась на случайной квартире, по улицам мыкались агрессивные толпы, ищущие виновников чего бы то ни было и простых решений. Собравшиеся то и дело поглядывали в окно – не идут ли.
К тому времени было сформировано Временное правительство, его главой стал компромиссный князь Львов по прозвищу «Американец» - прозвище ему дали не за любовь к Америке – а за деловитость. Он был земец, известный тем что эффективно организовывал медицинскую помощь во время русско-японской войны. Волонтер, можно сказать. Временное правительство признали Англия и Франция, когда корреспондент спросил Милюкова на пресс-конференции, кто вас выдвинул, Милюков напыщенно ответил – нас выдвинула русская революция.
Сам Милюков кстати потом признавал незаконность Временного правительства. Но почему то никто из его деятелей не задумывался о том как сделать его законным.
Вот, на квартире княгини Путятиной собралось человек двадцать с разными взглядами. И договорились, что перед Михаилом выступят два человека – один за монархию, другой за республику. Выступали Керенский и Милюков.
После этого – Михаил попросил время подумать, а потом спросил, могут ли они гарантировать его личную безопасность.
Гарантировать в Петрограде начала весны 1917 года не мог никто и ничего. Но сам этот вопрос – говорил о том что Михаил к власти не пригоден.
Милюков сражался до конца, он предлагал немедленно ехать в Москву и провозглашать Михаила царем там. Поездка эта была чревата неприятностями, поскольку сначала надо было выбраться на улицу, кишащую бунтующими солдатами и не работающими рабочими. Потом – надо было сесть в поезд при том что вокзал кишел теми же людьми, которые еще и ждали карательной экспедиции из Ставки. Но в конечном итоге был составлен и подписан такой манифест (на фронте некоторые части уже успели присягнуть Михаилу, при том присягать не отказывались).
Тяжкое бремя возложено на Меня волею Брата Моего, передавшего мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.
Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твёрдое решение в том лишь случае восприять Верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.
Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.
Михаил
3/III — 1917
Петроград.
Как мы видим, здесь не содержится окончательного отказа от престола, а содержится лишь условие легитимизировать власть решением Учредительного собрания – то есть если будет принята конституция, в которой будет конституционная монархия. Тем самым – Михаил не только отрекся сам, но и закрыл дорогу следующим по списку.
В тот момент никто не ожидал, что Учредительное собрание будет так затянуто во времени – его ведь можно было собрать уже летом. Никто не ожидал одного за другим политических кризисов, которые вызваны были одним и тем же – нежеланием Временного правительства воспринять волю народа на прекращение войны на любых условиях. Михаил не считал что совершил фатальную ошибку, наоборот, по мнению видевших его он был счастлив и говорил что они избежали гражданской войны.
Но этот акт отнюдь не был таким уж безобидным
Н. В. Савич (участник и современник событий):
<Акт Михаила> …передавал как бы всю власть целиком Временному правительству, делал его совершенно независимым от Думы, освобождал его от необходимости какого-либо с ней общения и сотрудничества в деле управления страной. Текст Государя вводил у нас не только конституционное, но и парламентарное правление, текст В. К. Михаила, написанный лицами, приглашёнными для того Временным правительством, вводил режим «самодержавной» олигархии, передавал полноту власти небольшому числу лиц, ни перед кем не ответственных, ни на какие реальные силы в стране не опирающихся…
Это так и было, понимали то участники процесса или нет. Если отречение Николая II содержит в себе упоминание о Государственной думе и завет преемнику править в согласии с представителями народа, избранными в законодательные учреждения – то отречение Михаила не содержит ни единого упоминания о Думе, зато содержит ссылку на то чего нет – Учредительное собрание – и наделяет Временное правительство полной и безграничной властью.
Хотим мы того или нет – но именно с этого момента начинается история российского тоталитаризма двадцатого века. Его основы заложил не Ленин и не Сталин. Тот факт что Временное правительство не смогло воспользоваться безграничными, диктаторскими полномочиями – не отменяет того факта, что именно с отречением Михаила Россия свернула с пути ведущего к парламентской демократии, и ступила на путь ведущий к сталинской диктатуре. Даже культу личности Сталина – предшествовал культ личности Керенского, «друга народа» как его называли. Основы тоталитаризма в России закладывали не Ленин и не Сталин –а вполне приличные люди, уверенные что так будет лучше. Ленин и Сталин просто сумели не в пример лучше воспользоваться этими механизмами.
Это надо помнить.
3 (16) — 9 (22) марта:
Ход революции – Википедия и другие источники
Отречение Николая II в пользу брата, однако, вызвало замешательство у лидеров революции. А. Ф. Керенский вспоминал, что ранним утром 3 (16) марта 1917 года, во время заседания членов Временного правительства и ВКГД, когда была зачитана телеграмма от Шульгина и Гучкова с информацией о том, что Николай II отрёкся в пользу Михаила Александровича, Родзянко заявил, что вступление на престол последнего невозможно, и ему никто не возразил. Последовали выступления, в которых утверждалось, что Михаил «никогда не проявлял интереса к государственным делам, что он состоит в морганатическом браке с женщиной, известной своими политическими интригами, что в критический момент истории, когда он мог бы спасти положение, он проявил полное отсутствие воли и самостоятельности и так далее». Керенский вспоминал, что у него возникло ощущение, что то всё были просто отговорки и что присутствовавшие на совещании поняли, что «на этой стадии революции неприемлем любой новый царь».
До принятия окончательного решения по этому поводу договорились, во-первых, не допустить опубликования акта отречения Николая II в пользу брата, а во-вторых, срочно организовать встречу с Михаилом Александровичем, чтобы узнать его мнение и по возможности убедить его отказаться от принятия престола, а уже после этого опубликовать оба акта одновременно.
К 10 часам утра 3 (16) марта 1917 года члены ВКГД и Временного правительства собрались для обсуждения создавшегося положения на квартире князей Путятиных (ул. Миллионная, 12), где в течение пяти предыдущих дней скрывался великий князь Михаил Александрович. Большинство участников совещания советовали великому князю не принимать верховную власть. Только П. Н. Милюков и присоединившийся к участникам совещания около полудня А. И. Гучков убеждали Михаила Александровича принять всероссийский престол. Милюков даже предлагал вывезти Михаила Александровича в безопасное место, например, в Москву (в которой, по сведениям Милюкова, обстановка была спокойная, и гарнизон не поднимал бунта), где можно было бы собрать сторонников и вооружённую силу, на которую можно было бы опереться. Выслушав аргументы сторон, великий князь заявил, что хотел бы приватно переговорить с князем Львовым и Родзянко. Разрешение на это остальных участников встречи было получено, и Михаил Александрович ушёл с указанными лицами в отдельную комнату. Через непродолжительное время в комнату, где проходила встреча, вернулись Львов и Родзянко, а спустя несколько минут к собравшимся вышел великий князь и объявил о своём отказе взять верховную власть. Время было после полудня. Родзянко оставил воспоминания, что «Михаил Александрович поставил мне ребром вопрос, могу ли ему гарантировать жизнь, если он примет престол, и я должен был ему ответить отрицательно, ибо … твёрдой вооружённой силы не имел за собой…».
Примерно в 4 часа дня великий князь подписал акт о непринятии престола
Акт об отказе великого князя Михаила Александровича немедленно «восприять верховную власть» был опубликован в «Вестнике Временного правительства» 4 (17) марта 1917 года одновременно с актом об отречении Николая II. Тогда же председатель правительства князь Г. Е. Львов направил телеграмму всем военным и гражданским властям России с оповещением о переходе, в связи с указанными актами, верховной власти в стране к Временному правительству. Смена власти была узаконена.
Государственная дума Российской империи практически перестала существовать после событий Февральской революции. Депутаты собирались лишь на «частные совещания», а окончательно Дума была распущена 6 (19) октября 1917 года.
Надо сказать, что к этому времени уже сформировались основные противостоящие группировки. Это республиканцы во главе с Керенским и монархисты, которые за конституционную монархию во главе с Милюковым. Но все они пытаются бороться за влияние с Петросоветом. И в то же время – они против – по самым разным соображениям – созыва Думы. Что кстати моментально выбрасывает эту революцию за пределы буржуазно-демократических, потому что в них обычно руководящую роль берет на себя парламент. Что в Англии – Долгий парламент, что во Франции – Генеральные Штаты, что в США – Конгресс. Но не у нас. У нас все время вмешиваются обстоятельства – то люди не те то председатель не тот. Нет уважения к институтам… ладно.
Известие о том что Николай отрекся не в пользу сына, а в пользу брата – вызвало в Петрограде шок. Михаил Александрович был человеком скромным, никогда не претендовавшим на власть. Мало кто мог себе представить Михаила на троне.
Уверен – кандидатура Николая Николаевича была куда более приемлема.
Гучков и Шульгин возвращаются из Пскова. Дальше я приведу отрывок из своей книги «Человек из Буэнос-Айреса»...
Долго ли, коротко ли, но путешествие их – подошло к концу.
А вот и вокзал. Мимо – медленно плывет перрон… знакомый, запруженный толпой перрон. Их встречают.
Гучков чувствовал в это время… усталость. Не торжество. Он, наконец-то сделал это. Но удовлетворения это не принесло.
До власти, казалось – шаг! Но этот негодяй византиец опять переиграл его.
Из классного вагона он не вышел – выплыл. И тут…
Шульгин, дурак медноголовый, выходя за ним, крикнул с подножки классного вагона - в толпу
- Да здравствует Император Михаил!
И толпа стоусто взревела
- У… суки!
Здесь и сейчас, на перроне вокзала – происходила трагедия. Сколько их было, этих трагедий, и главное – сколько будет еще. Впереди – голод, восстание Кронштадта, снова голод, гражданская, потом Финская, потом блокада. Всевластие НКВД, пуля в затылок Кирова, идущий по Смольному Ягода с револьвером, сын аптекаря, истошно орущий – лицом к стене, руки по швам! Осьмушка хлеба в блокаду. Ославленный на всю Россию бандитский Петербург, тамбовские и кумаринские. Все это имеет на самом деле один и тот же корень – конфликт, и даже не конфликт – а полная несовместность низов и верхов, «ваты» и «элиты». И впервые это в полный рост проявилось именно на том перроне, когда в ответ на восславление нового Императора – толпа единогласно ответила: «У, суки!».
Это все… сложно сказать, когда все это появилось. Можно сказать, что при Петре Первом – а может и ранее. Тут вторично все – и крепостное право, и административная вертикаль, и самый умышленный город на земле. А первично вот что – низы и верхи общества были двумя разными народами, хоть и говорили на одном языке и были одного и того же цвета кожи. И низы – никогда не имели не только своего государства, но и сколь-либо значимого политического представительства. Причем махровые монархисты и радикальные марксисты были едины в одном – в своем стремлении сделать «темному народу» хорошо, не спрашивая при этом, а чего же хочет сам темный народ и как он сам видит свое будущее.
Причем это нельзя было сводить к конфликту дворян и народа, как это было во Франции. Не только дворяне, но и профессиональные военные, инженеры, студенты, интеллигенты, богатеи, староверы – они все были чужды народу и не понимали его. И не желали понимать. Они были выше, мудрее, богаче, властнее, прозорливее народа. Их ряды все время пополняли выходцы из народа, те, кто получил образование или чин или звание или разбогател – и все они за редким исключением первым делом стремились оторваться от народа как можно дальше, забыть как страшный сон свои корни, существование в народной толще. Забыть деревню, сход, земельную полоску, то как именно им повезло разбогатеть. Революция выявила их претензии к аристократам, и претензии эти были в том, что аристократия не принимала их в свои ряды. Прими – и не было бы сейчас более ярых защитников трона, гонителей и палачей – ибо знали бы, откуда они и боялись туда вернуться. Им было бы что терять.
А народ… народ терпел, выпоротый и униженный – пока девяти миллионам мобилизованных не дали в руки винтовки. И вот тогда то и выяснилось, что на все посулы и слева и справа, на все лучшие намерения и добрейшие пожелания – народ отвечает одним – у, суки!
Как их только тогда не убили прямо на перроне.
Уже год спустя будут убивать. Сразу, особо не церемонясь. Пристрелить буржуя или кадета – и дело с концом. Злое «бей шляпу!» - как норма. Но тогда были первые дни революции, и толпа наряду с яростью сохраняла и некое благородство, победительное благородство. Как ему только пришло в голову кричать – дайте сказать! Но это подействовало – толпа поволокла его в железнодорожное депо, где начался митинг…
Гучков редко говорил публично – просто не к месту было. Но если бы он выбрал, к примеру юридическую стезю, то несомненно стал бы одним из лучших судебных ораторов страны. Он был великолепным логиком и оратором, просто не часто использовал этот дар. А сейчас – жизнь не оставляла ему другого выбора.
Его оппонент был необычный – ражий детина, в пальто, которое было ему мало. Он был весь какой-то нескладный, угловатый, угрястый, с нечистым лицом – но он был свой. Толпа на уровне инстинкта это чувствовала – свой. А Гучков был толпе чужим…
- Дак это что же получается – заорал детина в ответ на высказанные аргументы – опять нам ярмо? Нет, не пойдет! Далой!
- Товарищи! – крикнул Гучков – идет война! Нельзя без власти! Мы, депутаты Государственной Думы изберем правительство, которое будет работать в интересах народа, а не в интересах царской клики!
- Не жалаем! – не унимался детина – далой! Далой! Да-лой!
- Долой! – злобным гулом отозвалась толпа
И Гучков вдруг осознал – до печенок проняло – что им и в самом деле все равно, что им говорят. Они что хотят, слышат, что не хотят – не слышат. Что хотят – то и делают. Он никогда не победит этого выскочку, который тут, на вокзале, наверное, работает, чтобы он не сказал, какие бы аргументы не привел. Толпа не будет слушать его, депутата, чтобы он не сказал. Она послушает этого ражего выскочку. Потому что он – свой, он такой же как они все. А он, депутат Гучков, член ВКГД – для них чужой. Значит, он не прав. И никогда не будет прав.
…
Потом был Гучков. Я не знаю, как ему это пришло в голову… я никогда этого не забуду, потому что именно такими вот жестами – и творится история. Он с какой-то отчаянной, не мрачной, а вызывающей решительностью – выхватил из кармана какой-то документ, с остервенением принялся рвать его, крича: не надо вам царя? Не надо царя?! Нет вам царя! Вот вам! Вот! Живите без царя! Живите, как хотите!
И, закончив рвать, с остервенением швырнул истерзанную бумагу – царское отречение - в лицо толпе. А та как то – виновато, и в то же время упрямо - молчала …
Да, это художественное произведение. Но оно на мой взгляд – достоверно. Нигде больше в литературе я не встречал нормального описания этого важнейшего в историческом плане для России момента. Описывали коронации – а вот описать отвержение монархии народом почему то никто не додумался. Даже не монархии – скорее власти как таковой.
Почему то мало кто рассматривает события 1917 года как великую антипатримониальную революцию. Неудавшуюся. Восстание не против конкретного Николая II и даже не против элит в целом – а против веками складывавшегося патримониального строя государства, где государство в лице какого-то аппарата и монарха берет на себя роль отца, а подданные/граждане – неразумных детей. Именно неразумных – это очень важно. Принципиальное отличие этой системы от скажем, англо-американской в том, что презюмируется: простые люди не могут принимать важные решения относительно своей жизни и власти в стране, они не могут их принять. Поэтому существует государство – отец, оно и помогает и принимает решения и наказывает. Но отца не выбирают – в таком государстве выборы могут быть только формальным подтверждением прав «государства-отца». То есть, выборы без выбора.
События 1917 года – это видимо попытка эмансипироваться и уйти из дома. По времени она кстати совпадает с кончиной крестьянской общины, которая так же представляла собой большую семью. Ну а потом… потом был Сталин. Отец народов.
Приход Трампа к власти кстати – можно рассматривать и как антипатримониальную революцию американского народа против собственных элит, которые за последние полвека – заняли позицию «отца - воспитателя» в отношении общества.
Гучкова и Шульгина едва не растерзали, но они как то спаслись на митинге (напомню, что Гучков по отзывам современников был превосходным оратором и мог работать судебным адвокатом) – и поехали к Михаилу. Туда же отправился Думский актив. Встреча состоялась на случайной квартире, по улицам мыкались агрессивные толпы, ищущие виновников чего бы то ни было и простых решений. Собравшиеся то и дело поглядывали в окно – не идут ли.
К тому времени было сформировано Временное правительство, его главой стал компромиссный князь Львов по прозвищу «Американец» - прозвище ему дали не за любовь к Америке – а за деловитость. Он был земец, известный тем что эффективно организовывал медицинскую помощь во время русско-японской войны. Волонтер, можно сказать. Временное правительство признали Англия и Франция, когда корреспондент спросил Милюкова на пресс-конференции, кто вас выдвинул, Милюков напыщенно ответил – нас выдвинула русская революция.
Сам Милюков кстати потом признавал незаконность Временного правительства. Но почему то никто из его деятелей не задумывался о том как сделать его законным.
Вот, на квартире княгини Путятиной собралось человек двадцать с разными взглядами. И договорились, что перед Михаилом выступят два человека – один за монархию, другой за республику. Выступали Керенский и Милюков.
После этого – Михаил попросил время подумать, а потом спросил, могут ли они гарантировать его личную безопасность.
Гарантировать в Петрограде начала весны 1917 года не мог никто и ничего. Но сам этот вопрос – говорил о том что Михаил к власти не пригоден.
Милюков сражался до конца, он предлагал немедленно ехать в Москву и провозглашать Михаила царем там. Поездка эта была чревата неприятностями, поскольку сначала надо было выбраться на улицу, кишащую бунтующими солдатами и не работающими рабочими. Потом – надо было сесть в поезд при том что вокзал кишел теми же людьми, которые еще и ждали карательной экспедиции из Ставки. Но в конечном итоге был составлен и подписан такой манифест (на фронте некоторые части уже успели присягнуть Михаилу, при том присягать не отказывались).
Тяжкое бремя возложено на Меня волею Брата Моего, передавшего мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.
Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твёрдое решение в том лишь случае восприять Верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.
Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.
Михаил
3/III — 1917
Петроград.
Как мы видим, здесь не содержится окончательного отказа от престола, а содержится лишь условие легитимизировать власть решением Учредительного собрания – то есть если будет принята конституция, в которой будет конституционная монархия. Тем самым – Михаил не только отрекся сам, но и закрыл дорогу следующим по списку.
В тот момент никто не ожидал, что Учредительное собрание будет так затянуто во времени – его ведь можно было собрать уже летом. Никто не ожидал одного за другим политических кризисов, которые вызваны были одним и тем же – нежеланием Временного правительства воспринять волю народа на прекращение войны на любых условиях. Михаил не считал что совершил фатальную ошибку, наоборот, по мнению видевших его он был счастлив и говорил что они избежали гражданской войны.
Но этот акт отнюдь не был таким уж безобидным
Н. В. Савич (участник и современник событий):
<Акт Михаила> …передавал как бы всю власть целиком Временному правительству, делал его совершенно независимым от Думы, освобождал его от необходимости какого-либо с ней общения и сотрудничества в деле управления страной. Текст Государя вводил у нас не только конституционное, но и парламентарное правление, текст В. К. Михаила, написанный лицами, приглашёнными для того Временным правительством, вводил режим «самодержавной» олигархии, передавал полноту власти небольшому числу лиц, ни перед кем не ответственных, ни на какие реальные силы в стране не опирающихся…
Это так и было, понимали то участники процесса или нет. Если отречение Николая II содержит в себе упоминание о Государственной думе и завет преемнику править в согласии с представителями народа, избранными в законодательные учреждения – то отречение Михаила не содержит ни единого упоминания о Думе, зато содержит ссылку на то чего нет – Учредительное собрание – и наделяет Временное правительство полной и безграничной властью.
Хотим мы того или нет – но именно с этого момента начинается история российского тоталитаризма двадцатого века. Его основы заложил не Ленин и не Сталин. Тот факт что Временное правительство не смогло воспользоваться безграничными, диктаторскими полномочиями – не отменяет того факта, что именно с отречением Михаила Россия свернула с пути ведущего к парламентской демократии, и ступила на путь ведущий к сталинской диктатуре. Даже культу личности Сталина – предшествовал культ личности Керенского, «друга народа» как его называли. Основы тоталитаризма в России закладывали не Ленин и не Сталин –а вполне приличные люди, уверенные что так будет лучше. Ленин и Сталин просто сумели не в пример лучше воспользоваться этими механизмами.
Это надо помнить.