История не знает сослагательного наклонения, но… а что если бы Михаил внял словам именно Милюкова и принял бы корону, присягнув Конституции? Боюсь, ничего хорошего из этого не вышло бы. Первое – а какой конституции присягать? Само по себе отсутствие и Конституции и органа который должен был ее принять, создавало непреодолимое препятствие на пути конституционной монархии. Чему присягать, если нет конституции? Дума не провозгласила себя конституантой, и не было кворума. В отсутствие конституции и сам статус конституционного монарха становится сомнительным, тем более что власть развращает, в России она развращает поразительно быстро. И если, скажем, взять с Императора обещание присягнуть будущей Конституции – то скорее всего он через какое-то время о своем обещании забудет. Император хозяин своего слова – захотел дал, захотел взял. В России традиции автократии насколько сильны, что даже в мирное время, не говоря о военном – обеспечить законное парламентское правление в России было бы крайне сложно. А тут идет война. Если бы такую задачу пришлось бы решать автору этих строк – он попросил бы перевести на русский германскую или японскую Конституцию и предложил бы принять их с минимальными поправками: скорость в данном случае важнее качества. В это время так поступила новорожденная Турция – Ататюрк менял законодательство, просто переводя и принимая европейские законодательные акты. Март Лаар в 1992 году перевел на эстонский германский Гражданский кодекс. И сейчас Эстония самая экономически успешная страна постсоветского пространства. Но у России своя гордость… Второе – на улице была разлита ненависть к власти и к монархии вообще. И причина этого – ведшаяся годами совершенно дикая и разнузданная газетная кампания против Николая II и против монархии в целом. Еще одна патологическая особенность русской политики – у нас борьба всегда велась с переходом на личности. Сложно было представить, чтобы толпа спокойно приняла на троне человека по фамилии Романов – каким бы достойным он ни был. Третье. Общая проблема того периода в том, что любая нормальная, ответственная политика предполагает стремление к согласию и примирению, но толпа то отнюдь не была настроена на согласие и примирение, и результаты выборов в Учредительное собрание это показали. Вооруженные крестьяне и рабочие совершенно определенно были настроены на месть за вековые обиды, мнимые и реальные и сведение счетов. Любая политика, нацеленная на достижение национального согласия – была обречена именно в силу этого настроя. Возможно, изначально был какой-то момент «национального единства», но он прошел очень быстро. Причина – война, нехватка всех видов ресурсов, обиды. И… Четвертое. Агрессия была не только снизу, но и сверху. Революцию не приняли слишком многие – по сути, ее никто не принял, кроме простого народа и некоторой части интеллигенции. Остальные – и аристократы, и буржуазия и военные – видели перед собой только восставшего хама, февральские события вызывали настоящий взрыв ненависти не только в народе, но и к народу. Совершенно иной пример дает, например, революция в Баварии – там например, монархисты – офицеры приезжали к бежавшему королю с просьбой снять с них присягу с тем чтобы они могли присягнуть республике, по сути, ни церковь, ни промышленники, ни аристократия - не выступили против социал-демократов, и сопротивление началось только когда к власти прорвались радикалы Левина. В России даже умеренные по тем временам, даже более умеренные, чем в Баварии министры Временного правительства вызвали нарастающую волну саботажа и попытку военного переворота. Радикализация и последующая гражданская война вызвана натиском радикалов не только слева, но и справа. События 1918-1922 годов показывают не только мощь революционного порыва наиболее обездоленной части общества – но и всю мощь контрреволюции, количество людей, готовых идти в бой и умирать, чтобы загнать в стойло восставшего хама. Для интеллигенции, для которой марксизм стал фактически образом мысли - вероятно мощь и жестокость контрреволюции стали подлинным потрясением. По сути, до прихода Сталина, политика советской власти была политикой вынужденного компромисса, и в Гражданской войне красные победили отнюдь не триумфально. Цена такой победы и уступки, на которые красные были вынуждены пойти - во многом обесценила саму победу. Если бы Михаил принял корону, эти контрреволюционеры, несомненно, стали бы давить на него справа и стали бы в итоге пехотой контрреволюции и реакции. Которая обещала быть жестокой и кровавой. Так что, надежды на мирный исход противостояния, перешедшего в открытую фазу в феврале 1917 года – лишены исторических оснований. В том или ином, возможно в сильно отличающемся виде – но схватка двух сил Гражданской войны должна была произойти.