Маркс и Герцен. Противостояние

Когда декабристы совершили революцию? Ночью! А почему? Потому что они разбудили Герцена.
Смех смехом…
Одна из практически неизвестных и неотработанных в русской (советской) истории тем – вражда Маркса и Герцена. Вообще, про нее предпочитают не знать. Предложенная формула – декабристы разбудили Герцена, Герцен – народников, народники марксистов – устраивает всех, вот только она в корне неверна. Марксисты и народники были ВРАГАМИ.
Более того – перейду сразу к выводу – замалчивание этого стало одной из глубинных причин, почему развалился СССР. И Маркс и Энгельс – отличались русофобией, но это не только замалчивалось. Конфликт Маркса и Герцена не изучили, не поняли, выводов из него не сделали – более того официальная советская историография стала на сторону Маркса! Улиц Маркса и Энгельса – было в СССР намного больше, чем улиц Герцена. А молодые советские теоретики – рано или поздно добирались до неотредактированных сочинений Маркса и под их влиянием тоже становились русофобами. Причем Маркс и Энгельс был частью «святой троицы», критиковать его было недопустимо. Так – уже на этапе создания СССР в его фундаменте был допущен громадный провал.
Я не буду говорить о личных причинах неприязни (а они есть), перейдем к идеологическим расхождениям.
Карл Маркс, «Капитал» (Т. 1. Гл. 24.)
Экспроприация и изгнание из деревни части сельского населения не только высвобождает для промышленного капитала рабочих, их жизненные средства, материал их труда, но и создает внутренний рынок…
Первый идейный конфликт Маркса и Герцена состоялся из-за брошюры Маркса "Классовая борьба во Франции". В свою очередь, события 1848 года во Франции описал и Герцен (С того берега), бывший их свидетелем.
В чем они были схожи – это в разочаровании в демократии. В демократии оба увидели одновременно и склонность к разрушению, и готовность демократических политиков бросить народ на полпути, предоставив ему выкручиваться самому. Но вот дальше – выводы были разные.
Герцен обвинял демократов в том, что они, получив власть с помощью народа, тут же забыли о его нуждах. Он задумался о том, а оправданно ли была массово пролита кровь, и может стоило найти «слова любви и примирения". При этом Герцен четко описал произошедшую кровавую бойню и ничтожный ее результат.
Маркс в своей работе не только не ставит вопрос о примирении, но утверждает, что разрешить конфликт труда и капитала может только гражданская война. При этом идеальное положение по Марксу – диктатура пролетариата. Герцен же написал:
- Не будет миру свободы, пока все религиозное, политическое не превратится в человеческое, простое, подлежащее критике и отрицанию
-Свобода лица - величайшее дело. На ней, и только на ней, может вырасти действительная воля народа
Обратите внимание, насколько расходятся Маркс и Герцен.
Для Герцена революционная война - катастрофа, чреватая тяжелейшими последствиями. Он - первый революционный мыслитель, поставивший вопрос о кровавых издержках революции, о разрушении социума. Революция для Герцена - это хаос, истребление нации, выпадение ее на десятки лет из нормального, естественного развития. Насилие неизбежно порождающее новое насилие.
Герцен в своей книге предупреждает, что революция может довести общество до крайних последствий, что вызовет новый протест революционного меньшинства и необходимость еще одной революции, нового витка насилия. Он пишет: "Неужели будущая форма жизни вместо прогресса должна водвориться ночью варварства, должна окупиться утратами?"
Маркс же указывал, что революция должна была породить контрреволюцию, в борьбе с которой партия переворота только и вырастет в подлинно революционную партию. Это опять – к необходимости гражданской войны. По Марксу это ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ стадия исторического процесса, получается.
И посмотрите, насколько прозорлив в своей книге Герцен.
Но у Герцена есть еще более зловещие пророчества.
В отличие от Маркса – Герцен не только проанализировал поражение рабочего класса в 1848 году – но и имел мужество признать его неизбежным. Он сделал вывод о том, что быть готовым к революции - еще не значит быть готовым к свободе, к социальным преобразованиям. Причина того что рабочие могут сражаться, но не могут добиться реальных преобразований – в том что рабочие являются частью того же старого общества, что и буржуазия, заражены его пороками и предрассудками. И уже в силу этого – они не могут стать творцами нового строя.
В этом Герцен снова принципиально разошелся с Марксом – он не верил в историческую миссию класса-гегемона. Не испытывал иллюзий по поводу рабочего и предлагал обратить внимание на русское крестьянство и общину.
Это вызвало конфликт. В 1854 году Энгельс пишет в ответ на требование Герцена предоставить независимость славянам Австро-Венгрии.
На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и продолжает еще быть у немцев их первой революционной страстью, со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам, и только при помощи самого решительного терроризма против этих славянских народов можем мы совместно с поляками и мадьярами оградить революцию от опасности. Мы знаем теперь, где сконцентрированы враги революции: в России и в славянских областях Австрии; и никакие фразы и указания на неопределенное демократическое будущее этих стран не помешают нам относиться к нашим врагам, как к врагам…
В декабре 1854 г. Энгельс пишет труд, названный "Германцы и славяне". Он не был закончен Сохранились две части - "Германия и панславизм" и "Панславизм", обе русофобские и антигерценовские.
Давайте почитаем
Германия и Панславизм
Из достоверных источников сообщают, что нынешний император России обратился к некиим дворам с телеграммой, в которой, между прочим, говорится:
«В тот момент, когда Австрия окончательно свяжет себя с. Западом или предпримет какой-нибудь открыто враждебный акт против Россия, Александр II лично станет во главе панславистского движения и сменит нынешний свой титул императора Всероссийского на титул императора всех славян» (?).
Это заявление Александра, если оно аутентично, является первым откровенным высказыванием с начала войны. Это первый шаг к тому, чтобы придать войне европейский характер, который до сих пор лишь угадывался за всякого рода отговорками и предлогами, протоколами и договорами, параграфами из Ваттеля и цитатами из Пуфендорфа. Вопрос о независимости, даже о существовании Турции отодвигается тем самым на задний план. Теперь вопрос стоит уже не о том, кто будет править в Константинополе, а о том, кто будет господствовать над всей Европой. Славяне, давно раздираемые внутренними распрями, оттесненные к востоку немцами, покоренные частично немцами, турками и венграми, незаметно вновь объединяя после 1815 г. отдельные свои ветви, путем постепенного распространения панславизма, впервые заявляют теперь о своем единстве и тем самым объявляют смертельную войну романо-кельтским и германским народам, которые до сих пор господствовали в Европе. Панславизм — это не только движение за национальную независимость; это — движение, которое стремится свести на нет то» что было создано историей за тысячелетие; движение, которое не может достигнуть своей цели, не стерев с карты Европы Турцию, Венгрию и половину Германии, а добившись этого результата, не сможет обеспечить своего будущего иначе, как путем покорения Европы. Панславизм из символа веры превратился теперь в политическую программу, имея 800000 штыков в своем распоряжении. Он ставит Европу перед альтернативой: либо покорение ее славянами, либо разрушение навсегда центра его наступательной силы — России.
То есть, вопрос уничтожения России ставился уже тогда и ставился теми, чьи плакаты носили потом на демонстрациях идиоты.
Что интересно – в своих русофобских штудиях Энгельс обвиняет Герцена в намерении создать панславистское государство со столицей в Константинополе (сам Герцен никогда не предлагал такого), а в его работах находит "явное невежество, ошибки, беззастенчивую чванливость и плагиаты". При этом, он не приводит ни одного доказательства, вся работа по сути состоит из ругательств.
Разлом между Марксом и Герценом – это не просто русофобия. Маркс был крайне раздражен тем, что Герцен признавал право как народа, так и индивида на свободу. В его понимании категорическим императивом была революция и классовая борьба и все остальное, включая национально-освободительные движения в Европе – должны были подчиняться им. Народы, борющиеся за независимость, разделялись на "революционные" и "контрреволюционные" в зависимости от пользы их борьбы для классовой борьбы в европейских странах. Право наций на самоопределение для марксистов не существовало.
Маркс кстати зашел очень далеко в разделении народов на «полезные» и «бесполезные» для исторического прогресса. Понимая, что национальные требования конфликтуют с классовыми – Маркс предлагал решить вопрос национальностей просто – путем массовой насильственной ассимиляции любых национальных меньшинств для того, чтобы ничто не мешало классовой борьбе.
Нет такой страны в Европе, которая не обладала бы в том или другом уголке обломками одной или нескольких народностей, представляющих остатки прежнего населения, затесненного и угнетенного тою народностью, которая стала потом носительницей исторического развития. Эти остатки племен, безжалостно растоптанных ходом истории, как выражался где-то Гегель, становятся и остаются вплоть до их полного угасания или денационализации фанатическими приверженцами и слугами контрреволюции, так как уже все их существование представляет вообще протест против великой исторической революции». Напротив, история экономически и государственно сильных национальностей священна, как история избранных народов. <…> «Миссия всех других крупных и мелких племен заключается прежде всего в том, чтобы погибнуть в революционной мировой буре. И потому-то они теперь контрреволюционны»… «Все эти маленькие тупо-упрямые (stierkoepfigen) национальности будут сброшены, устранены революцией с исторической дороги
Как видите, до идей нацизма тут один шаг. И большой вопрос, откуда Гитлер позаимствовал идею о «расово неполноценных» народах – уж не из Маркса ли.
При этом Герцен не отрицал необходимости борьбы рабочих за свои права – но посмотрите, скольких подводных камней удалось бы избежать и нам и всему миру, сколько трагедий не произошло бы, если бы международное социалистическое движение возглавил бы Герцен, а не Маркс. Теория Маркса – несравнимо более жестка, конфликтна и кровава – причем история двадцатого века подтвердила правоту как раз Герцена, предвидевшего и развал общества в результате революции, и то что революция будет являться не однократным историческим актом, а будет порождать все новые и новые вспышки враждебности в постреволюционном обществе.
В 1855 году в Лондоне проходит конгресс участников революционных событий 1848 года. На нем Маркс предпринимает попытку выгнать Герцена из оргкомитета, обвиняя его в том что он "русский (!!), который во всем, что писал, поддерживает Россию". Энгельс заходит еще дальше и обвиняет Герцена в том, что тот пытается взять под контроль международное рабочее движение с целью реализации планов панславизма и создание в Европе славянской федерации через серию революций.
Когда другие участники отказались исключить Герцена из комитета, Маркс вышел из него сам со словами: «Я не хочу никогда и нигде фигурировать рядом с Герценом, так как не придерживаюсь мнения, будто старая Европа должна быть обновлена русской кровью».
Вообще, в 1855 году в Лондоне конфликт Маркса и Герцена вышел на международный уровень. Некий марксист Головин написал письмо в газету "Морнинг эдвертайзер", в котором заявил что Герцен не имеет права представлять Россию, потому что он жид. В ответ – британские социалисты опубликовали в редакционной статье в "Пиплз пейпер" отповедь, в которой было заявлено, что Герцен является самым выдающимся из русских эмигрантов и выдающимся деятелем европейской демократии. На митинге, посвященном событиям 1848 года, Маркс и Энгельс отказались выступать ввиду того, что британцы явно встали на сторону Герцена. Митинг прошел блестяще. По воспоминаниям В. А. Энгельсона «Когда Герцен явился на трибуне, рукоплескания и одобрительный крик усилились до того, что он некоторое время не мог говорить; глубоко тронутый, он три раза поклонился публике, гром рукоплесканий удвоился и вдруг сменился совершенной тишиной".
На этом митинге Герцен сказал, явно адресуясь Марксу: "Мне стали ставить в укор любовь мою к славянам, мою веру в величие их будущности, наконец, самую мою деятельность... Доселе никогда еще не требовали ни от одного выходца или изгнанника, чтобы он ненавидел свое племя, свой народ". Речь неоднократно прерывалась аплодисментами, о ней напечатали Таймс и многие европейские газеты.
Успех Герцена вызвал новый взрыв ненависти у Маркса и Энгельса, Маркс начал рвать с теми из деятелей британского рабочего движения, которые встали на сторону Герцена. Из письма Маркса Энгельсу
Я тебе достану мазню Герцена, а также вчерашний номер "Пиплз пейпер", где ты сможешь прочесть о совместных заседаниях Джонса и Герцена. Выставить ли мне Джонса за дверь, когда он явится, или действовать более "дипломатически"?
С тех пор – вражда Маркса и марксистов с русскими революционерами стала нормой – ненависть к Герцену перекинулась на всех русских. Практически каждый русский революционер – проходил этот путь – учиться марксизму и потом с ним рвать.
В конце концов, в 1874 году – народник Петр Ткачев опубликовал открытое письмо г-ну Фридриху Энгельсу, который уже прослыл патентованных русофобом. Публикую его здесь с некоторыми сокращениями
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ГОСПОДИНУ ФРИДРИХУ ЭНГЕЛЬСУ, автору статей "Эмигрантская литература" в 117 и 118 NoNo Volksstaat'a, год 1874
Милостивый государь.
В 117 и 118 номерах Volksstaat'a вы посвящаете две передовицы русской эмигрантской литературе, или, вернее, выходящему за границей журналу "Вперед!" и изданной мною брошюре: "Задачи революционной пропаганды в России", чем, конечно, далеко не исчерпывается русская эмигрантская литература. При писании этих статей вами руководило, вообще говоря, похвальное желание прежде всего выяснить германской революционной рабочей партии стремления русских революционеров, а затем также дать этим последним некоторые советы и практические указания, которые, по вашему мнению, больше всего отвечают их интересам. Что за прекрасная цель! Но для достижения прекрасных целей, к несчастью, недостаточно одной доброй воли, -- нужно обладать еще и некоторыми познаниями. А эти немногие познания у вас отсутствуют, и потому ваши поучительные уроки должны в нас, русских, вызвать такое же чувство, какое вы сами, наверное, испытали бы, если бы какому-нибудь китайцу или японцу, который случайно изучил немецкий язык, но который при этом никогда в Германии не бывал и за литературой ее не следил, пришла бы вдруг в голову оригинальная мысль поучать с высоты своего китайского или японского величия немецких революционеров о том, что им надо делать и от чего им следует отказаться. Но изречения китайца были бы только очень смешны и совершенно безвредны; совсем иначе обстоит дело с вашими. Они не только в высшей степени смешны, они могут также принести большой вред, ибо вы рисуете нас, представителей русской социал-революционной партии за границей, наши стремления и нашу литературу в самых неблагоприятных для нас красках перед германским рабочим миром, который, будучи сам в недостаточной степени с нами знаком, по необходимости должен верить словам человека, говорящего в тоне самоуверенного авторитета, тем более, что этот человек считается у них известной величиной. Изображая нас подобным образом, вы оскорбляете основные принципы программы Интернациональной рабочей ассоциации. Это обстоятельство не мешает вам, однако, приглашать нас в заключении вашей последней статьи соединиться с вами для того, чтобы избежать возможности принести лишь один вред.
Вам должно быть хорошо известно, что мы, русские, первые протянули братскую руку великому объединению западноевропейских рабочих, что мы самым активным образом приняли в нем участие, более активно, чем того, быть может, требовали наши интересы. Но, к несчастью, вы не были в состоянии понять, что мы, будучи вполне солидарны с основными социалистическими принципами европейской рабочей партии, можем в то же время и не быть солидарными с ее тактикой и никогда солидарны не будем и быть не должны (по меньшей мере с той фракцией, во главе которой стоят господа Маркс и Энгельс) в вопросах, касающихся исключительно практического осуществления этих принципов и революционной борьбы за них. Положение нашей страны совсем исключительное, оно не имеет ничего общего с положением какой-либо страны Западной Европы. Средства борьбы, применяемые последней, по меньшей мере совершенно непригодны для нашей. У нас требуется совершенно особенная революционная программа, которая в такой степени должна отличаться от германской, в какой социально-политические условия в Германии отличаются от таковых в России. Судить о нашей программе с германской точки зрения (т. е. с точки зрения социальных условий германского народа) было бы так же абсурдно, как рассматривать германскую программу с русской точки зрения. Вы не понимаете этого, вы не в состоянии воспринять русскую точку зрения и, тем не менее, вы отваживаетесь выносить нам приговоры и давать нам советы!
Если бы можно было предположить, что эта смелость и невежество не предназначены для дискредитирования русской революционной эмиграции в общем или что немецкая публика будет в состоянии проверить ваши данные, то я бы не занял вашего внимания моим письмом. К сожалению, этих предположений сделать нельзя, и потому я считаю своей обязанностью придти на помощь вашему невежеству, чтобы несколько обуздать вашу дерзость.
Да будет вам прежде всего известно, что мы в России совершенно не располагаем ни одним из тех революционных средств борьбы, которые имеет в своем распоряжении Запад вообще и Германия в частности. Мы не имеем городского пролетариата, у нас нет свободы печати, нет представительных собраний, словом -- ничего, что давало бы нам право надеяться объединить когда-либо запуганные, искалеченные, невежественные массы трудящегося народа (в случае, если экономическое status quo останется без изменения) в благоустроенный дисциплинированный союз всех рабочих, которые сознавали бы вполне как свое положение, так и средства для улучшения его. Рабочая литература у нас немыслима; но если бы она даже и была возможна, то была бы совершенно бесполезна, так как огромное большинство нашего народа не умеет читать. Личное влияние на народ вряд ли может дать какие-либо значительные длительные результаты, но если оно и могло бы принести действительную пользу, -- оно у нас совершенно невозможно. На основании недавно изданного правительственного указа, каждая попытка сближения образованных классов с "темными" (как их у нас называют) крестьянами была бы возведена в степень государственного преступления. Жить среди собственного народа возможно, лишь переодевшись в чужое платье и пользуясь фальшивым паспортом. Вы должны будете согласиться, милостивый государь, что, при наличии подобных условий, мечтать о пересадке Интернациональной рабочей ассоциации на русскую почву было бы более чем ребячеством. Это обстоятельство не должно вас, однако, привести к мысли, что победа социальной революции в России более проблематична, менее надежна, чем на Западе. Ни в малейшей степени! Если мы и не обладаем теми благоприятными обстоятельствами, которые имеются у вас, то мы можем назвать ряд других, которых у вас нет.
У нас нет городского пролетариата, это, конечно, верно; но зато мы не имеем и буржуазии. Между страждущим народом и давящим его деспотизмом государства у нас нет среднего класса; нашим рабочим предстоит борьба лишь с политической властью, -- власть капитала находится у нас еще только в зародыше.
Вам, милостивый государь, должно быть известно, что борьба с первой гораздо легче, чем со второй.
Наш народ невежествен -- и это факт. Но зато он в большинстве своем (особенно в северных, центральных, северо- и юго-восточных частях России) проникнут принципами общинного владения; он, если можно так выразиться, коммунист по инстинкту, по традиции. Идея коллективной собственности так крепко срослась со всем миросозерцанием русского народа, что теперь, когда правительство начинает понимать, что идея эта несовместима с принципами "благоустроенного" общества, и во имя этих принципов хочет ввести в народное сознание и народную жизнь идею частной собственности, то оно может достигнуть этого лишь при помощи штыков и нагайки.
Из этого ясно, что наш народ, несмотря на свое невежество, стоит гораздо ближе к социализму, чем народы Западной Европы, хотя последние и образованнее его.
Наш народ привык к рабству и покорности -- этого, правда, нельзя оспаривать. Но из этого вы не должны заключать, что он доволен своим положением. Нет, он протестует, и протестует беспрерывно... В какие бы формы ни выливались его протесты, будь это форма религиозных сект -- "раскола", как их у нас называют, -- или форма отказа от уплаты податей, или форма разбойничьих шаек и поджогов, или же, наконец, форма восстаний и открытого сопротивления власти, -- все же он протестует, и порой весьма энергично. Вы не можете, конечно; ничего обо всем этом знать: Европу об этом никогда не оповещают, а в России даже запрещено вслух говорить об этом.
Протесты эти, правда, незначительны и разрозненны. Тем не менее, они в достаточной степени ясно показывают, что народу невыносимо его положение и что он пользуется всякой возможностью, чтоб дать выход накопившемуся в нем чувству горечи и ненависти к своим притеснителям. И потому русский народ можно назвать инстинктивным революционером, несмотря на его кажущееся отупение, несмотря на отсутствие у него ясного сознания своих дел.
Наша интеллигентская революционная партия мала количественно, -- это тоже верно. Но зато она и не преследует других идеалов, кроме социалистических, а ее враги, пожалуй, еще бессильнее, чем она, и это их бессилие приходит на помощь нашей слабости. Наши высшие классы (дворянство и купечество) не образуют никакой силы -- ни экономической (они слишком бедны для этого), ни политической (они слишком не развиты и чересчур привыкли доверять во всем мудрости полиции). Наше духовенство совсем не имеет значения -- ни в народе, ни вне его. Наше государство только издали производит впечатление мощи. На самом же деле его сила только кажущаяся, воображаемая. Оно не имеет никаких корней в экономической жизни народа, оно не воплощает в себе интересов какого-либо сословия. Оно одинаково давит все общественные классы, и все они одинаково ненавидят его. Они терпят государство, они, по-видимому, выносят его варварский деспотизм с полным равнодушием. Но это терпение, это равнодушие не должно вводить вас в заблуждение. Они являются лишь продуктом обмана: общество создало себе иллюзию российской государственной мощи и находится под очарованием этой иллюзии.
Правительство, со своей стороны, старается, конечно, поддержать ее. Но с каждым днем ему становится это все труднее. 15 лет тому назад, непосредственно вслед за крымской войной, русское правительство убедилось, как мало понадобилось бы для того, чтоб государство распалось на части.
Да, для этого требуется очень мало -- 2-3 военных поражения, одновременное восстание крестьян в нескольких губерниях, открытое восстание в столице в мирное время, -- и то очарование, под которым еще в некоторой степени находятся средние и высшие общественные классы, моментально исчезнет, и правительство останется в одиночестве, всеми покинутое.
…
Вы утверждаете прежде всего, что я, будучи недостаточно зрелым, разрешаю себе тем не менее высказывать уверенность, что социальная революция может быть легко вызвана жизнью. "Если так легко вызвать ее к жизни, -- замечаете вы, -- то почему вы не делаете этого, вместо того, чтобы говорить о ней". Вам это кажется смешным, детским поведением, и, согласно вашему утверждению, следовало бы верить, что все ваши соотечественники придерживаются в этом отношении того же мнения. Но вы на них клевещете! Немцы слишком любят литературные упражнения, чтобы не знать действительной цели и задачи литературной деятельности и чтобы эту последнюю смешать с прямой практической деятельностью. Вы знаете, что литература лишь теоретически разрешает известные вопросы и указывает только возможность практического применения и условия определенной деятельности. Применение же само по себе не является ее делом. Вы того мнения, что если разрешение вопроса просто, если на пути к его применению не стоит никаких затруднений, то литературе нечего эти вопросы обсуждать. Вы сильно ошибаетесь. Я, например, и мои единомышленники убеждены, что осуществление социальной революции в России не представляет никаких затруднений, что в любой момент можно подвинуть русский народ к общему революционному протесту. Эта уверенность обязывает нас, правда, к известной практической деятельности, но она ни в малейшей степени не говорит против пользы и необходимости литературной пропаганды. Недостаточно того, чтобы мы были в этом убеждены, мы желаем, чтобы и другие разделяли с нами эту уверенность. Чем больше мы будем иметь единомышленников, тем сильнее мы будем себя чувствовать, тем легче нам будет разрешить практически нашу задачу. Не раздражает ли вас, что мы, "варвары", должны вам, цивилизованному человеку Запада, Разъяснять столь элементарные истины! Я охотно поверил бы, что у вас действительно было намерение во что бы то ни стало представить нас в смешном свете немецким читателям. Вы не постеснялись сделать вид, что вы не понимаете необходимости литературной пропаганды и значения тех вопросов в различных формах, которые занимали и еще долго будут занимать всех недовольных существующим социальным порядком и стремящихся к осуществлению социального переворота. Вы выражаете по отношению к нам, русским, глубочайшее презрение, потому, де, что мы настолько "глупы" и "незрелы", что серьезно интересуемся вопросами, в роде следующих: когда и при каких условиях должна быть вызвана к жизни социальная революция в России, достаточно ли уже наш народ к ней подготовлен, имеем ли мы право ждать и отсрочивать революцию до того времени, пока народ не созреет до правильного понимания своих прав и т. п., -- вопросами, которые, как вы могли в достаточной степени убедиться из всего уже сказанного, являются главными пунктами, разделяющими партию действия и партию умеренных революционеров. И чтобы нас устыдить, вы с гордостью указываете на своих соотечественников, которые, как вы утверждаете, давно решили уже эти вопросы и больше теперь никогда не занимаются подобной пустой болтовней. Далее, вы, ради своих полемических целей, клевещете на немцев, что они будто бы не интересуются вопросами об условиях и средствах для социального переворота. Откуда же тогда этот вечный спор: следует ли воздержаться от политики или нет, должно ли пользоваться государством или лучше совершенно отказаться от его поддержки, нужно ли централизировать революционные силы под единым общим руководством или нет, не будет ли полезно вызвать местные революционные восстания, при какой организации сил можно рассчитывать на скорейшую победу революции, какие обстоятельства благоприятны для нее и какие неблагоприятны и т. п. Разве это не те же вопросы, которые занимают и нас? С той лишь разницей, что у нас они иначе поставлены и иначе формулированы, так как и условия деятельности нашей революционной партии совершенно иные. Во всяком случае, если вы обсудите только общий смысл тех двух революционных программ, которые разделяют наши революционеры, то вам станет ясно, что наши вопросы точно так же связаны с нашей программой, как ваши вопросы с вашей.
Впрочем, если вы действительно читали журнал "Вперед!" и мою брошюру, то вам это должно было быть уже ясно, и я хотел бы думать, что вам это действительно известно. Вы же, как я уже указывал, сочли необходимым дискредитировать нас в глазах наших читателей. Вы забыли, что, борясь против русского правительства, мы боремся не только ради интересов нашей родины, но и ради интересов всей Европы, ради интересов рабочих вообще и что, следовательно, это общее дело делает нас вашими союзниками. Вы забыли, что, высмеивая нас, вы тем самым сослужили хорошую службу нашему общему врагу -- российскому государству. Вы все это забыли и думали лишь о том, что мы, русские, имели неслыханную смелость не стать с вами под одним флагом во время того великого спора, который расколол Интернациональную рабочую ассоциацию на две части. Вы делаете резкий упрек "Вперед!" за то, что он в своем отчете русским читателям об этом споре назвал памфлетом вашу бестактную брошюру против "Alliance", за то, что он не хочет окунуться в ту полемическую грязь, которой вы и ваши друзья старались загрязнить одного из величайших и самоотверженнейших представителей той революционной эпохи, в которую мы живем.
Против меня вы упражняетесь в разного рода ругательствах, так как вы нашли в моей брошюре неизвестные мне до сих пор "бакунистские фразы", из которых вы усмотрели, что наши симпатии, как и симпатии большей части нашей единодушно настроенной революционной партии, находятся не на вашей стороне, а на стороне человека, который осмелился поднять знамя восстания против вас и ваших друзей и который с тех пор стал вашим заклятым врагом, стал кошмаром -- bête noire вашего апокалипсиса.
Таким образом, русская эмигрантская литература убедила вас, что каши революционеры, как "умеренные" так и "радикальные", во многих пунктах отличаются от вас и во многих вопросах осмеливаются иметь и высказывать собственное мнение. Вместо того, чтобы одобрить нашу самостоятельность или же, если мы ошибаемся, обратить наше внимание на наши ошибки и доказать их несостоятельность, вы сердитесь и ругаете нас, не приводя никакого благоразумного основания {Вы сделали исключение лишь для ваших соотечественников, которые не увлекаются тщеславной гордостью и смиренно прячутся в складках вашего диктаторского плаща. Вы хвалите этих юношей: в какой степени заслуживают они похвалы, нам очень хорошо известно; но так как вы не могли решить назвать нам их имена, то мы не считаем нужным сообщать вам то, что нам об этом изустно. Одно только мы должны здесь отметить, что, к нашему счастью, число этих благонравных юношей не очень велико.}.
Точно таким же образом поступают обычно высшие чиновники, когда они наталкиваются на какое-нибудь сопротивление. Их чиновничья натура возмущается против лиц, с ними не согласных, которые позволяют себе иметь иные взгляды, чем взгляды высокорожденных. Своей страстью, направленной против нас, вы показали, что вы сами принадлежите к расе таких высокопоставленных чиновников. И как только можете вы обвинять нас, русских, будто мы имеем диктаторские наклонности? И разве господин Бакунин не имеет права ответить вам на все ваши инсинуации: "Врачу, исцелися сам!".
Петр Ткачев. 1874 г.
Энгельс ответил Ткачеву в своей обычной хамской манере, назвав его «незрелым гимназистом».
Напоследок – упомяну работу Маркса «Разоблачения дипломатической истории XVIII века», которая была написана в 1856–1857 годах по итогам Крымской войны. В СССР эта работа была засекречена
… Колыбелью Московии было кровавое болото монгольского рабства, а не суровая слава эпохи норманнов. А современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия.
… Петр Великий действительно является творцом современной русской политики. Он сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингисхан завещал осуществить свой план завоевания мира.
… Захватив прибалтийские провинции, он [Петр I] сразу получил орудия, необходимые для этого процесса. Эти провинции не только дали ему дипломатов и генералов, то есть умы, при помощи которых он мог бы осуществить свою систему политического и военного воздействия на Запад, но одновременно в изобилии снабдили его чиновниками, учителями и фельдфебелями, которые должны были вымуштровать русских, придав им тот внешний налет цивилизации, который подготовил бы их к восприятию техники западных народов, не заражая их идеями последних.
Как видим, в этой работе Маркс предвосхищает труды Гиммлера и Геббельса. Кстати, это свидетельство того, что нацизм в Германии появился не на пустом месте и у нацистского учения есть предшественники.
Последним из русских революционеров, который учился у Маркса и потом порвал с ним – был Ленин…
Почему это не просто схоластический спор и к чему это привело? Русские революционеры – с одной стороны учились у Маркса, с другой стороны – отталкивались от него. Но своей революционной теории, аналогичной марксовской по масштабу – разработать не смогли. Герцен умер. Русское революционное движение раскололось на твердокаменных марксистов (меньшевики) и неонародников, которые лишь прикрывались учением Маркса (большевики) – при этом меньшевиков было больше чем большевиков и намного. В 1917 году произошла революция, но не по Марксу, и русские марксисты не знали что делать. После октября 1917 года – победили неонародники, но и Ленин не знал что делать. Решая задачи по мере их поступления, он не имел ни сил ни времени на разработку теории объясняющей происходящее, и вынужденно принял как официальное учение тот же марксизм со всеми его минами. Потому что ничего другого не было.
Именно из-за Маркса – революция в России приобрела отчетливо антинациональный характер, антирусский и антироссийский характер, то чего стремился избежать и против чего предупреждал Герцен. Полный провал в национальном вопросе – означал с одной стороны постоянный конфликт с национальными чувствами русских, с другой стороны санкционировал приниженность русских в СССР, против чего они в конце концов восстали. С другой стороны – этот же провал обусловил и постоянные проблемы с национальными меньшинствами, что так трагически дало о себе знать в 1985 году. А пренебрежение идеями Герцена о свободе – сделало возможным скатывание в тоталитаризм Сталина. Марксизм не только не предоставлял никакой защиты от тоталитаризма – но и полагал его желательным.
Движение без теории означало движение наобум. Движение по теории Маркса означало постоянный разрыв теории и реальности со всеми вытекающими. Сталин это тоже понимал, он говорил – без теории нам смерть! – но и при нем теории не появилось.
На Западе – марксисты внесли достойный вклад в создание фашистской Германии, в подготовку общественного сознания к принятию нацизма. В конечном итоге – гитлеровская Германия на СССР напала.
После войны – оригинальный марксизм немало осложнял отношения КПСС с левыми партиями, где читали Маркса в подлиннике и без купюр. А еще – немало из тех кто в СССР прочел «отцов-основателей» - стали антисоветчиками. Яковлев, по моему – упомянул что его становление как антисоветчика началось тогда, когда он смог познакомиться с трудами отцов – основателей в спецхране. Мы уже никогда не узнаем, сколько еще молодых советских управленцев и идеологов попали в спецхран и там отравились Марксом и Энгельсом…