Александр Афанасьев (werewolf0001) wrote,
Александр Афанасьев
werewolf0001

Categories:

Интеллигенция


Существовал и третий Советский союз – это страна интеллигенции.
Советский союз был прямым продолжением Российской Империи, и культура – после безумия двадцатых – тридцатых с поисками новых форм стала отходить к классике. И как только стали жить немного лучше – так появилась и стала разрастаться (как плесень) интеллигенция. Общественная группа, которая погубила одну страну и прицеливалась на другую.
В чем была суть интеллигенции.
Интеллигенция глубоко презирала то общество, в котором жила, прежде всего, за его мещанство – но одновременно с этим любила и пыталась его спасти. Правда, если задать вопрос от чего спасти – мало кто из интеллигентов смог бы на него ответить. Спасти от мещанства – но это означает разрушить с таким трудом создаваемый мир хоть какого-то материального благополучия – как, в общем-то, и произошло. У русской интеллигенции нет, и никогда не было десяти заповедей, и она не позаимствовала их из христианства – так что русский интеллигент был свято уверен, что народ живет неправильно, а как правильно – не знал. Внешне это выражалось в каком-то мучительном, непрекращающемся поиске альтернативной христианству истины – поиск этот шел всюду и постоянно, в основном искали в литературе, каждый интеллигент мечтал написать «нетленку» и почти ни у кого это не получалось. Многие от того уходили в алкоголизм как способ ухода от реальности. А.Н. Яковлев под конец жизни ударился в буддизм. Факт тот, что русская интеллигенция не приняла ни дореволюционное государство с его православием, ни советское с его коммунизмом – но никакой альтернативы хотя бы в области морали не создала, хотя и мучительно пыталась.
Мария и Аркадий Дубновы, «Азарт и стыд семидесятых»
Слишком много читали. С преувеличенным вниманием относились к роли театра (или кино, или классической музыки) в своей жизни. Хранили театральные программки. Вели дневники художественных впечатлений. Писали письма, в которых главными вопросами оказывались вопросы о смысле жизни. Собирали книги философов и даже пытались их читать. Могли ночь простоять за билетами в театр. Могли встать в шесть утра и поехать занимать очередь на выставку.
Самым свободным оказывалось время, проводимое на работе. Там вязали платья, обсуждали романы Торнтона Уайлдера, бесконечно пили чай. В обеденный перерыв уходили в кино. Отпуск — 24 рабочих дня, и совсем не жаль было часть этого отпуска потратить на поездку в деревню Константиново. Потому что в следующем году снова будет отпуск, да и за участие в демонстрации или за работу на овощной базе обязательно дадут отгулы.
Легкость бытия в рабочее время компенсировалась непрерывным преодолением трудностей после работы. Все, даже самое элементарное, достигалось гипер-усилиями. Нельзя было просто пойти и купить вкусную еду, красивую одежду или хорошую косметику. Куры продавались недоощипанные, синюшные. На кусок мяса в магазине продавец специально клал кусок кости, «в нагрузку». А, что напоминать... Спросите, если не знаете. Нужно было либо «выиграть» продуктовый заказ, либо уметь «вступать в отношения» с мясником. Или с директором магазина. Самыми вкусными оказывались блюда, которые приходилось трудно и долго готовить. Самая красивая одежда — не из магазина, а та, что сшита своими руками. А лучше всего купить эту одежду у фарцовщиков, но это тоже нужно было суметь. Лучшая косметика — маска из геркулеса...
Преодоление трудностей, причем любых, и необязательно бытовых, было лейтмотивом того времени и воспринималось как норма жизни. В советской идеологии настоящее ценилось гораздо меньше светлого будущего или героического прошлого. Настоящее нужно было «проскочить», перебороть, перетерпеть — ради будущего счастья детей и всего человечества. Идеологическое пренебрежение к настоящему и повседневному так или иначе отзывалось в интеллигентских представлениях о жизни. Идея комфорта, устроенного и красивого быта не была доминирующей — и не только оттого, что на качественное обустройство дома уходило бы слишком много сил. Энергию принципиально тратили совершенно на другое.
Марксизм, который многие не принимали, но с которым вынуждены были мириться, все равно оказывал влияние на умы. Ежедневная и многолетняя идеологическая задача «воспитания сознательности масс» обернулась гипертрофированным отношением к печатному слову вообще, и к искусству и литературе в частности. Слово не имело права оказаться пустячком или безделицей, разве что сквозь такую «пустячность» проглядывал глубокий концептуализм. В большинстве художественных текстов (литературных, публицистических, искусствоведческих, театральных, киношных или даже живописно-графических) искали ключ к пониманию смысла жизни. Людям казалось, что смысл жизни зашифрован в культуре, и необязательно в той, что ходила в самиздате. С пристрастием читали Шекспира. Спорили на хрущевской кухне о поэзии Возрождения: где там поэзия, а где — Возрождение? Передавали друг другу книгу о современном кино Великобритании и назубок знали список из десяти лучших кинорежиссеров мира.
Кроме того, простота и бесхитростность подцензурной культуры, которые воспринимались часто как примитивность, вызывали ответную реакцию: людей тянуло к сложности. Недоверие к открытым словам вело за собой убеждение: правда должна быть «закодирована», трудно доставаема. Обо всем нужно было составить собственное мнение, официальной критике не доверяли. А значит — разыскать книгу, о которой говорят, и прочесть. Попасть на спектакль — и самому понять.
Жить легко значило жить неправильно. Девиз «Нет проблем!» воспринимался как показатель ущербности и даже духовной обделенности. Самоуважение приходило, если ты мучился над «проклятыми вопросами», зашифрованными в художественных текстах. Или хотя бы мог их сформулировать.
В этом был азарт того времени — лично дойти до сути этих вопросов. Казалось нормальным читать между строк, разгадывать театральный эзопов язык, продираться сквозь нарочито усложненный стиль искусствоведческих или литературоведческих работ, ходивших в «самиздате»...
Советская жизнь казалась прозрачной, предсказуемой, ее основы — незыблемыми. Известно, что было вчера, что ждет завтра. Известны правила поведения. Правда, правила эти каждый определял для себя сам, в зависимости от степени собственного конформизма. Люди по-разному определяли для себя степень дозволенного. Кто-то читал Солженицына, но отказывался хранить дома Марченко. Кто-то составлял «Хронику текущих событий», а кто-то говорил: «У меня семь человек в роду пострадали, я старался по возможности не выходить за рамки». А кто-то пожимал плечами: «Вся эта возня Максимова, Владимова не имела смысла... Это были игры части интеллигенции. А мы занимались реальным делом — и только это имело значение».

Сама интеллигенция при этом не была каким-то образцом для подражания. Ее отличительными чертами были:
- Алкоголизм. Немалая часть советских интеллигентов была алкоголиками. Выпивка была частью повседневности. Алкоголизм не был в этой среде чем-то порицаемым, алкаши не были социальными изгоями – они спивались годами, издевались над родными и близкими, им сочувствовали. Бутылка водки была для русских гуру тем же, чем для индийских конопля – средством расширения сознания. Под бутылку совершались преступления, разрушались семьи – все было нормально.
Из книги Жизнь замечательных времен 1970-1974
Как вспоминает его приятель Вадим Тихонов, которому он и посвятил свою поэму: «Выпивка для Венечки была работой. Он так говорил: «Человек отличается от животного тем, что пьет водку». От выпивки человеческое тело становится дряблым, а душа твердой. Когда выпить было нечего, мы изобретали коктейли. О них Веничка в поэме написал. Все составляющие компоненты перепробовали. Однажды даже какое-то германское средство на синтетической основе пили. У Венички начались такие страшные почечные колики, что он, бедняга, по полу катался. Я его спрашиваю: «Тебе действительно совсем плохо?» А он говорит: «В чудесном месяце мае распустились почки. Помнишь, у Гейне?» Сохранить остроумие, когда ты испытываешь такие муки, мог только Ерофеев. Если на столе стояла бутылка какой-то сомнительной и незнакомой жидкости, все предупреждали Ерофеева: «Не пей, мало ли что может случиться». Он говорил: «О, поверхностные люди, в этой жизни все надо испытать». Ерофеев брал этот стакан и пил. Мы сидели и ждали. Минут через десять он опрокидывал второй. «Тогда и нам наливай», — говорим...»
- Лживость. Советская интеллигенция отличалась особенной формой корпоративной лживости. С одной стороны – ложь государства, которая была повсеместно и в общем то считалась «ложью во благо»- как бы давала моральное право лгать всем и по любому поводу. С другой стороны – интеллигенция в позднем СССР превратилась в корпоративную касту, и как и любая каста обладала мощными инструментами коллективной самозащиты. Каждый член касты обязан был утаить все плохое, что он узнал о другом члене касты, а если нужно – то и солгать в ее защиту. Кто не выполнял – моментально оказывался изгоем. Крики «вон из профессии!» - это не выдумка.
Мария и Аркадий Дубновы, «Азарт и стыд семидесятых». Из воспоминаний Шапиро Надежды Ароновны, учителя московской школы
Сказать, что мы жили в непрерывном кошмаре, я не могу. Я не была птицей, которая бьется о прутья клетки. Но были правила игры. Местами бывало очень противно, но было понятно, что ничего другого никогда не будет. Например, о нас судили не потому, что мы говорили, а по тому, что мы не говорили. Например, говорила слово «Бог» на уроках по Достоевскому и тут же не поясняла, что Бога нет.
- Двуличность и цинизм – ну тут все проистекает из предыдущего. Что характерно – советское государство так и не смогло набрать из среды интеллигенции корпус «проповедников коммунизма». Коммунизм по факту уже умер – но советское государство упорно гальванизировало его труп.
Мария и Аркадий Дубновы, «Азарт и стыд семидесятых». Из воспоминаний Шапиро Надежды Ароновны, учителя московской школы
В 1982 году я работала в очень идеологизированной английской школе. Мы читали рассказ Бабеля «Письмо» из «Конармии». И я спрашиваю у детей: «Что это такое? Это правда, ложь? Это мог написать белогвардеец?» Дети были потрясены. А один мальчик сказал: «Может, это и правда, но такая правда нам не нужна».
В этой же школе парторг мне сказал:
— Н. А., про вас дети говорят, что вы воспитываете у них двурушничество.
— ?!
— Вы объясняете детям, как говорить на экзамене, а потом рассказываете, как было на самом деле.
А там директор приглашал к себе в кабинет старшеклассников чай попить и поговорить «по душам», «без учителей»: мол, какие претензии и т. д. И они на это ловились...
В школе время от времени нужно было проводить политинформации. Организатор внеклассной работы и учитель труда Юрий Александрович научил меня, как это делать, не напрягаясь. Берешь газету, лицо при этом никакое, и читаешь с любого места (причем не обязательно с абзаца или даже с большой буквы). Ровно через пять минут произносишь: «Ну вот, в общем-то, и все».
Раз в месяц для учителей проводились политзанятия. После них полученные политические знания полагалось доводить до сведения учащихся. И вот прошел очередной пленум, с учителями провели занятия. Я вхожу в класс и, как положено, сообщаю: «А сейчас я с вами поговорю про пленум...» Мальчик (доброжелательно): «Только дверь закройте!»


В 1972 году мне дали прочесть чешские листовки. Я дала их почитать своей директрисе, Лидии Васильевне. Она была очень хорошая баба, коммунистка, и очень всем этим интересовалась. Искренне. Она хотела знать. Правда, очень боялась и все время конспирировалась.
Лидия Васильевна вызвала меня в кабинет, вернула мне листочки. А вечером я не смогла их найти: был тяжелый день, я ходила с классом, после была зарплата... В поисках листовок я пробежалась по классам, заглянула во все парты, наврав про что-то ювелирное... Но листовок нигде не было. Стало очень неприятно. Я решила сказать о потере директрисе.
Она перепугалась, побледнела, велела никому ничего не говорить. А на другой день вызвала меня к себе и стала пихать мне за пазуху эти листовки. Оказалось, что я их оставила рядом с медкабинетом, когда получала деньги. Листовки подобрала медсестра и отнесла директрисе, сообщив, что нашла странные нехорошие бумажки.
Лидия Васильевна догадалась, тут же «сделала лицо» и сказала, что это дело государственной важности и что если Нина Владимировна кому-нибудь про это расскажет, то несдобровать и директрисе, и самой Нине Владимировне. Медсестра поклялась молчать. А Лидия потом вызвала меня и спросила: «Ты мне еще будешь что-нибудь давать?»

При этом надо понимать, что интеллигенция не была властителем дум народа, хотя сама она понятно – так не считала. Интеллигенция жила в своем затхлом мирке, да кто-то завидовал, кто-то пытался пристроиться – но далеко не все.


Tags: отрывки из книг
Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 42 comments