Восток и война. 1905 год ч2

Арабская школа.
Мне пришлось беседовать с одним членом дипломатического корпуса, — не русским.
— Оказала война какое-нибудь влияние на Турцию?
— Да. Несомненно. Турция стала медлительнее в ответах. Турция всегда и на все отвечает «да» и затем ничего не исполняет. Это ее политика. «Реформы? Да» — «Жандармерию ? Да» — Что хотите «Да» И затем— больше ничего. Но раньше Турция отвечала «да» немедленно. Теперь она стала даже «да» затягивать. В этом и вся разница. Раньше Турция немедленно соглашалась на все, что бы ей ни предлагали. Все равно, постарается не исполнить. Чего же ей не соглашаться? Теперь она начала торговаться. «Нельзя ли это отменить? Этого не требовать?» Чувствуется, и чувствуется во всем, каждую минуту, что в Турции, все отлично знаеют; «Россия занята. Теперь ей не до нас» Это сказывается, повторяю, в еще большей медлительности Турции Но о войне, о реванше, о Батуме, о каком бы то ни было разрыве с Россией в Турции, кроме черни, никто, конечно не думает.
«Кроме черни»...
При брезгливом движении губ, с которым дипломат произносил «чернь» — мне вспомнилось задумчивое, тревожное и озабоченное лицо того европейца.
— Конечно, все эти народные толки не подвинуть турецкого правительства на войну, но... У нас есть курды. О них в Европе имеют неверное представление. В Европе больше знают их усы, чем их самих. Они пугают этими страшными усами мирных жителей,— но враги, военные враги никогда не видали ничего, кроме их спин. Слово «курд» в Малой Азии— слово ругательное. «Ты — курд»—говорят, когда хотят оскорбить не только христиане, но и турки. Курд, это предатель. Вы можете взять в телохранители совсем дикого арнаута и положиться на него. Но если вы возьмете курда, он первый вас продаст или ограбит. Курды трусливы в бою. И в Малой Азии никто не сомневается, что в случае войны великолепный курдский полк ««Гамидие» первым бежит с поля сражения. Но нет воинственнее народа когда перед ним мирные жители. Они не боятся Константинополя самого по себе. Константинополь дал им слишком много авансов, желая привязать их к себе. Название их полка Гамидие, выписка их вождей в Константинополь, ласки им там. Но курды боятся, что на Константинополь может быть оказано давление. И тогда Константинополю придется, нехотя, принять меры и сдерживать. И давление это может быть оказано, главным образом, Россией. Курдам нет дела ни до Батума ни до Карса. Для Батума для Карса нужна война, а курды войны не любят. Но грабить они любят. Они давно уже не грабили райи /христианской общины/ и не тешились раздутые преувеличенной восточной фантазией. Толки о русских затруднениях могут придать курдам храбрости: «Теперь России не до того, чтоб оказывать давление на Константинополь. А сам Константинополь, по своему почину, конечно, сам ничего не скажет». Вот почему я, европеец и христианин, чувствую себя в Малой Азии теперь не особенно хорошо. За себя я не боюсь. Я числюсь турецким чиновником. Но я боюсь, что мне придется быть безмолвным и недвижным свидетелем больших ужасов кругом. И снова испытать это ужаснейшее чувство: до боли сжав кулаки, молча и «спокойно» смотреть, как кругом льется кровь несчастной христианской райи.
Это говорилось в феврале.
Кажется, опасения моею собеседника начинают сбываться. .
И, быть может, если хорошенько разобраться, окажется, что в последних «победах» курдов над мирными армянами немалую роль сыграли наполняющие Малую Азию слухи и рассказы о необыкновенных. решительных успехах японцев и о величайших затруднениях, испытываемых Россией.
Как нельзя более понятно, что старые, исторические, да еще побежденные, враги России, турки, радуются ее неудачам и всем сердцем, всей пылкой фантазией на стороне ее противников,— но кто готовил мне сюрприз, так это Греция.
Греция и война.
Не успел наш, будто бы, арабский, а на самом деле английский пароход «Измаилия», пройдя среди вечно зеленых веселых островов Эллады, бросить якорь в Пирее, — как борт осадили десятки греков с газетами, телеграммами, лубочными картинами-.
— Победы японцев, победы японцев
На лубочных картинах лилась кровь, пылали гранаты, вздымались колоссальные водяные столбы, летали в воздухе мачты русских кораблей и с древками, изломанными в куски, падали в воду Андреевские флаги.
В особенности—Андреевские флаги. Эта деталь, обидная и злобная, на каждой картине.
Затем в Коломбо я купил у японского торговца японские лубочные картины.
Они оказались самой скромностью в сравнении с греческими'.
Они по-лубочному рисуют гибель русских броненосцев, преувеличивают их число. Рисуют гибнущими «Цесаревича», «Ретвизана». Это в порядке вещей. Это — японские картины.
Но ни на одной из них нет такой, например, злобной детали, как сломанный андреевский флаг.
Даже японцы в своей понятной и естественной злобе не додумались до такой злобной выходки.
Вообще, если закрыть подписи и положить рисунки рядом, вы примете все греческие рисунки за японские. Конечно японские! Каким ореолом окружены японцы.
Так можно быть больше японцем, чем сам японец.
Я купил греческие газеты.
Но так как в них пишут не Гомер и не Ксенофонты, то, конечно, ничего не понял.
Попросил перевести.
Мне приходилось потом читать английские колониальные газеты, полные невероятного злорадства, сингалезские газеты на английском языке, захлебывавшиеся от восторга по поводу «блестящих побед единоверного народа»;
— «Какой нравственной мощью наполняет народ наша религия»
Мне переводили в Каире арабские газеты, дышавшие непримиримым фанатизмом к «старинным историческим врагам ислама, московам».
Но в них все же не было ничего похожего на то, что печатали греческие газеты.
Там было не свое освешение фактов, здесь были свои факты.
Даже переводившее мне, греки в конфузе, останавливались:
— Ну, это они врут, будто телеграмма. Сами сочинили. Такое известие находится
в противоречии даже с. рейтеровскими телеграммами.
Но продают то, что требуется.
И по эллинским газетам можно было судить, что в Греции требуются только победы японцев и поражения русских,.
Это месть за 1897 год.
Зачем мы. тогда не вступились, зачем не лили за греков кровь наших солдат.
Бедняга капитан.
Каждый раз, как среди греков, севших к нам на пароход в Пирее, заходила речь о войне, он начинал ерзать на стуле.
Напрасно я успокаивал:
— Да пусть. Ведь я же не понимаю по-гречески.
А говорили и здесь, на пароходе, греки, левантинцы, турки, английские туристы, немецкие коммивояжеры только о войне, ни о чем, кроме войны.
Как ни воспитаны были греки, с которыми мне приходилось разговаривать, но удержаться от злорадства им было трудно.
Они пожимали плечами по поводу «собственных телеграмм афинских газет:
— Что же Тешатся. И публика тешится, читая. Пусть.
Но не могли удержаться от замечания:
— Однако, очень трудно приходится России
И старались сделать при этом из приличия мину сочувствия, которая похожа была на маску, не влезающую на лицо.
Меня интересовало:
— Хорошо. Каков же, по вашему мнению, будет результат войны? Япония победит Россию?
И снова ото всех один и тот же ответь:
— О, нет.
И снова «Россия» в мажоре и «Япония» в миноре.
Может быть, мне, как русскому, они говорят так из любезности, из деликатности?
Я старался расспрашивать их окольным путем, через капитана, через помощников через «нейтральных» представителей: немцев, англичан.
Те приносили мне один и тот же греческий ответ:
— В конце концов Россия, конечно, задавит Японию. Но чего это будет ей стоить.
И это «чего будет ей стоить», видимо, доставляло им огромное удовольствие, тешило чувство мести, таящееся много лет.
А один грек на мой вопросы
— Чем же, по вашему мнению, кончится война?
Ответил мне не без величественности:
— Япония будет раздавлена Россией, как Греция была раздавлена Турцией в 1897 году.
И остальные греки, присутствовавшие при разговоре, утвердительно кивнули головой и посмотрели на него с одобрением.
— Японцы сражаются, как греки
Я не думаю, чтоб японцы были довольны сравнением. Но в устах грека, конечно, не может быть большей похвалы.
Египет и война.
— Россия жадна, хитра и жестока — таково мнете о России на Востоке.
«Россия», — это звучит для восточного человека как угроза.
«.Россия», это — потеря самостоятельности. Это обращение покоренной страны в рабство. Это потеря того, что для фанатичного восточного человека дороже всего в жизни — религии :
— Русские всех обращают в христианство.
Они слушают с удивлением, что в России есть и мечети, и синагоги, и буддистские храмы, а в Баку даже и храм огнепоклонников.
Слушают, но не верят:
— Россия жадна.
Россия хочет себе взять весь Восток.
— Россия хитра.
Это уж по части нашей дипломатии
— Это самая хитрая, самая тонкая, самая искусная дипломатия.
Это наша-то дипломатия
Поистине, не знаешь, что воскликнуть:
— И Саул во пророках!
Или:
— Нет пророка в своем отечестве
— Россия жестока.
Несчастный феллах, словно оживший древней египетский барельеф, удивительно сохранившие древний тип и такой же дикий такой же невежественный, каким он был во времена фараонов, живущий в глиняной мазанке, больше годной для собачьей конуры, собирающий два раза в год обильные жатвы с тучных полей дельты Нила и, несмотря на это, остающейся все тем же нищим, — пришел бы в ужас, если бы ему сказать:
— Идут московы
Он «лишится всего».
Да ведь тысячелетия, с незапамятных, с доисторических времен у него ничего нет.
Он работает больше своего вола. Работает с утра и до ночи. Через его руки проходят целые богатства, — и у него не остается ничего. С него сдирают все.
Он не живет, — он только существует. Так, что ни одна собака не позавидует его существованию.
Больше, чем с него берут, взять нельзя. У него ведь отнимают все.
Чем же он рискует? Что он может потерять?
Но... «москов»—это звучит для него слишком страшно.
Он не знает, что такое Россия, где это. Он знает только, что где-то живут какие-то страшные люди, которые называются «московами».
Как его предки знали что где-то на севере живут страшные люди которые называются скифами.
И он знает об этих людях только одно;
- Они страшно жестоки.
Что вы поделаете. Есть такое установившееся мнение.
На пароходе один австралиец, адвокат, с которым я очень подружился, по вечерам являлся в «smoking room», в «панджамe», т.-е. в одном нижнем белье и требовал, по доброму англо-австралийскому обычаю:
— Стюарт. Большой виски, маленькую соду.
Т.-е. около чайного стакана 50-и градусной водки и с полстакана содовой воды.
Выпив, он требовал:
— Стюарт. Еще одну.
И затем еще.
— Это мое обыкновение. На ужин я беру три виски.
И вот, однажды, выпивши три чайных стакана водки, как ни в чем не бывало, он заметил:
— Говорят, в России очень много пьют. Правда это?
И этот человек, хлопающий ежедневно на ночь по три стакана водки, глубочайше убежден, что Россия — страна пьяниц.
В Севилье в первый день Пасхи я отправился на базар, где продают ягнят для детей.
Существует милое андалузское обыкновение: в пасхальное утро детей ведут на базар и покупают им выкрашенного в розовую краску барашка.
.Базар был полон детского смеха, детских криков восторга и бараньих воплей.
Тут продавали барашков, выкрашенных в розовую краску, и тут же, рядом, резали и потрошили овец.
Всюду лилась и брызгала кровь.
Мамаши кричали:
— Не ходи туда. Испачкаешься в крови! Куда не взглянешь, мутные бараньи глаза,
из которых «выкатывается свет». Последние содрогания.
Всюду груды теплых еще внутренностей, нарядные ребятишки шагали через лужи крови.
Вся эта бойня происходила при детях. Оттуда я отправился гулять по улицам. Вывеска:
— Бой петухов.
Зашел. Толпа. В средине «цирка» на маленькой возвышенной арене, за проволочной высокой сеткой, обливающийся кровью петух, с, глазом. болтающимся на ниточке нерва, продалбливал обнаженный череп другому побежденному, издыхающему
тоже облитому кровью, превращенному в живое мясо петуху.
На барьере стояли песочные часы.
— Через пять минут дрыгнет в последний раз. Пять пезет пари
Толпа не сводила глаз, играла.
— Три пезеты,— дрыгнет сейчас левой ногой.
— Две пезеты,— дрыгнет правым крылом
После завтрака я был на бое быков.
Было сначала замучено и потом убито 6 быков.
Было распорото брюхо у двадцати лошадей.
Убит насмерть тореадор.
Утащили с арены пятерых пикадоров,— кого с выпущенными кишками, кого с разбитой головой, кого со сломанной рукой.
Толпа вопила:
— Еще лошадей
И смотрела, как лошади, с какими-то не лошадиными, чисто человеческими, воплями, с выпущенными болтающимися под животом внутренностями, метались по арене.
Зрители аплодировали и кричали:
— Оле!
Когда бык настигал упавшую еще дергающуюся лошадь, бодал ее, топтал ногами, обнюхивал и, заметив еще признаки жизни, поднимал на рога и подбрасывал.
Толпа вопила:
— Огня! — если бык был недостаточно разъярен
И аплодировала, когда в, него втыкали стрелы с зажженным фейерверком.
Хохотала и кричала от восторга, когда бык, обезумевший от боли и ужаса, метался по арене среди каскадов огня и искр, которые его жгли, жарили заживо.
А после боя быков я обедал в компании очень милых и интеллигентных испанцев,— и один из них, расспрашивая меня о России, заметил:
— Русские ведь очень грубый народ — не правда ли? Они любят грубые удовольствия?
В Каире вам покажут мечеть, мраморный пол которой покрыть верными пятнами.
— Это пятна крови. Это кровь мамелюков. Мрамор пропитался ею.
Вожди мамелюков были созваны сюда и изменнически избиты, кроме одного, который вырвался из мечети, вскочил на коня
и на коне кинулся со стёны вниз, с высоты пятидесяти сажен. Тела лежали грудами. И кровью, которая сочилась из этих груд, пропитался даже мрамор, и навеки остались черные пятна, словно черные пятна человеческой низости, измены и жестокости.
Особенно страшно огромное черное пятно около ниши обращенной по направлению Мекки. Здесь, у этого алтаря магометанского храма, была изрублена особенно большая груда вождей.
И на этом страшном месте, если вы спросите у араба -муллы:
— Что такое москов? Он будет говорить о жестокости московов, которых никогда не видал.
Арабы видёли английские усмирения. Еще так недавно. Еще несколько лет тому по ним прошелся сам лорд Китченер.
Самое имя его, легендарное по ужасу и жестокости, еще возбуждает трепет в арабах.
Это было усмирение
И Египет, в этом-то отношении видавший то, чего не видывал никто, все-таки твердит и уверен:
— Московы жестокие
Полудикий бедуин, сегодня поднимающей туриста на пирамиды, потому что это безопаснее и выгоднее, а вчера еще, быть может, грабивший в пустыне, — человек способный зарезать за шиллинг, говорит вам с испугом, если вы скажете ему, что вы русский:
— Московы очень жестокий народ.
Такова легенда, которой не выбьешь ни чем.
Жадная, хитрая и жестокая, — главное жестокая,— Россия, это — кошмар, который висит над Востоком.
И, конечно, не наши западные друзья, постаравшиеся и создать эту легенду среди населения Востока,— будут ее опровергать.