Восток и война. 1905 год
Первая глава из книги В. Дорошевича о путешествии на Восток в 1905 году. Перевод на совр. русский и вычитка - мои.
В Малой Азии и Константинополе.
Это было 5-го февраля 1905 года, в ясный, теплым майский день, в Трапезунде
Настал веселый Курбан-Байрам.
Мрачный малоазиатский город был теперь полон жизни, движенья, веселья.
На минаретах развивались красные флаги с бледным серпом луны. По улицам водили ученых медведей. С площадей неслись вопли: это вопили курды и плясали свой варварский и воинственный танец с саблями. Вокруг старых кладбищ, осененных огромными черными кипарисами, в полуразвалившихся колясках на ободранных клячах катались целые гаремы, закутанные в черное, прямо, какие-то возы завернутого в черное женского мяса.
— Это турок? А это? Это?—спрашивал я у своего переводчика грека
Сидя на козлах, он без перерыва с любезнейшей и рабской, заискивающей улыбкой раскланивался направо и налево, поздравляя всех встречных и поперечных с праздником.
— Все турки. Христиане в такие дни сидят запершись.
— А вы?
Он поежился.
— Есть хочется. Не такие дни Курбан-Байрам, чтоб христианину ходить на улицу. Празднике.. Особенно теперь, в такое время.
— Какое же такое особенное время?
— А так... Эта война...
Огромное кафе у моста, над обрывом глубокого, крутого оврага, перед развалинами старинной генуэзской крепости, было полно народу.
Курились кальяны и благоухало хорошим кофе.
Великолепные турецкие офицеры, разукрашенные медалями, орденами, аксельбантами знатные курды в куртках сплошь расшитых золотыми жгутами, в шароварах, шириною в Черное море, с целым арсеналом пистолетов, кинжалов, ятаганов за поясом и усами как два ятагана.
Молитва в пустыне.
Правоверные турки-староверы в чалмах и объевропевшиеся в, фесках, грязных крахмальных сорочках, и засаленных пиджа ках словно с чужого плеча.
Все это гудит, как улей. Говорят негромко, по-восточному, солидно — но оживленно.
Переводчик, так и кувыркавшийся с вежливыми улыбками направо и направо, поместился из приличия за соседним со мной столом.
Турист здесь редкость. Кто заглянет в эту трущобу?
Пеpевoдчика, oчевиднo, спросили:
— Кто это?
И кругом, но всей кофейной, пошел шепот:
— Москов... хмосков... москов...
Весь Восток держится на приличиях.
По мне скользнули взгляды всей кофейной, но так, мельком, словно случайно.
Восточное приличие требует смотреть на интересующий предмет равнодушным взглядом.
Но на этот раз во взглядах выразительных южных глаз я читал и любопытство, и как будто какую-то сдержанную насмешку, и оттенок пренебрежения, .даже сожаления.
-— Что это они спрашивают?
Переводчик улыбнулся своей вечно виноватой, заискивающей улыбкой:
—— Они говорят... Они говорят...
— Ну?
— Они говорят, чтоб я спросил у вас: правда ли... правда ли, что японцы потомили у московов пятьдесят кораблей?
— Пятьдесят? Передайте им что столько и кораблей-то нет в порт - артурской эскадре.
Пока я говорил, в кофейной царило гробовое молчание. Все уставились, на меня.
Когда переводчик сказал им мой ответ, по кофейной пошел гул.
Ответ передавали. Многие любезно кланялись в благодарность за него. Но ответ никого не убедил. Я видел, что ему никто не верить.
Восточное приличие требует поклониться тому, с кем сказал хоть слово.
И я вышел из кофейной среди любезных поклонов. Но во взглядах на «москова» опять-таки читались и насмешка и пренебрежение.
— О чем они еще там говорили? — спросил я переводчика, когда мы вышли.
Он совсем переконфузился.
— Так, разное... Что все говорят...
— Что именно?
— Да так. все одно и то же... что все
— Ну?
— Говорят, что теперь самое время...что турки возьмут назад у московов Батум.
Он испуганно поспешил меня успокоить :
— Только я этому не верю.
— А много говорят о войне?
— Кроме, войны, ни о чем не говоряте В Инеболи, Платане, в Самсуне, —
везде, где я, пользуясь огромными стоянками австрийского парохода «Garnolia», сходил на берег, только и разговоров было, что о войне.
Не знаю, больше ли интересовались в Малой Азии войной 1877 года.
Больше, чем интересуются русско-японской войной, кажется, интересоваться нельзя.
Едва пароход становился на якорь, даже в волну, с берега, бултыхаясь, чуть не перевертываясь, шли перегруженные турками баркасы.
— Желают осмотреть пароходе
Турки толпами ходили по пароходу по восточному этикету для вида, будто бы,
интересовались, — а затем один из них, переводчик, так словно вскользь, спрашивал у помощника капитана:
— Что нового слышно в Батуме о войне?
И на всех лицах было жадное любопытство: что, что говорит моряк на непонятном языке?
И везде одно и то же.
-—- Собираются брать обратно Батум? — спрашивал я у своих переводчиков, всегда греков.
Они конфузились, мялись:
•— Да... все говорят... Только... Только я этому не верю...
И все упивалось слухами об, «японских победах».
Только цифра погибших «московских кораблей» варьировалась.
Местами падала с пятидесяти до двадцати, местами вырастала до семидесяти пяти.
Слухи носились, ловились.
В Малой Азии нет газет. Газетам, которые получаются из Константинополя, не верит ни одна душа.
Турция переживает период реакции.
Турецкая реакция. Можете себе представить, что это такое.
Все пересмотрено
Многие учебники, еще полгода тому назад бывшие обязательными в школах, признаны вредными книгами, и самое хранение их воспрещено.
Все, что было мало-мальски талантливого в турецкой литературе, бросило перо и пошло служить в «dette publique» /специальная международная администрация по управлению турецким долгом/, — благо там во главе стоят европейцы.
Европейцы из сожаления взяли турецких писателей на грошовые оклады и так спасли их от голода.
Меня познакомили с турецким поэтом, служащим теперь конторщиком на табачной фабрике.
Это... лирический поэт. Но и лирические стихи считаются теперь в Турции опасными
Газеты, издающаяся в Константинополе, не говорят, а что-то пищать.
И вот результата: газетам не верит никто.
— раз напечатано, — значит, неправда.
Вся Турция живет и питается слухами, самыми чудовищными и нелепыми:
— Говорят, — значит верно.
В Сагсуне я познакомился с французами, стоящими во главе правительственной табачной фабрики. Она принадлежала «dette publique»,— этой администрации по делам несостоятельной Турции.
— Каково настроение?
— Турки ни о чем другом не говорят, ничем не интересуются, кроме войны. Турецкие чиновники в Самсуне хотели выписать телеграммы «Гаваса». Это стоит очень дорого. Но они решили истратиться. В Константинополе нашли неудобным получение хотя бы и процензурованных телеграмм. Ничего, кроме слухов. Читают константинопольские газеты. Там написано: «повреждено два броненосца». Турки говорят: «раз уж написано — повреждено два»,— значить, надо читать: потоплено двадцать». Иначе ничего бы не стали печатать
— Собираются брать обратно Батум?
— Это все!
В одном из городов я встретил знакомого левантинца из Одессы.
Судьба закинула его сюда года три тому назад.
Обрадовался, увидев русского, невероятно.
— Только с женой во всем городе и делимся между собой мыслями. С другими страшно слово сказать. Все за японцев. Все в восторге от японцев. Просто черт знает что. Чуть, не целые русские флоты ежедневно гибнут. А сказать что вздор нельзя. Скажут – изменник! Надо молчать. И говорить только с женой, по-русски – никто не поймет.
- А Батум?
- Уже берут!
Так вероятно во Франции заговорили бы о Страссбурге, если бы Германия с кем либо повела трудную войну.
Рана 1877-1878 года все еще очень свежа. И мечта о реванше живет в турецком сердце, гордом и оскорбленном.
Но вот характерная черта
Я спрашивал везде где только мог:
- Что же, они верят, что Япония разобьет Россию?
И везде, ото всех получал один и тот же ответ.
- Нет. Все уверены что Россия, в конце концов, задавит Японию.
Мне лично доводилось говорить со многими турками, и простонародьем через переводчиков, и с людьми интеллигентными. И везде я получал один и тот же ответ.
— На что ж они надеются?
— На мужество японцев, на искусство, на их бешенство, отчаяние. Раздавив, в конце концов, Японию, «московы» так будут истощены войной, что не смогут сейчас же повести второй. Тогда и настанет «момент».
Через несколько дней я был в Константинополе и любовался церемонией селямлика.
С лицом Грозного возвращался султан из мечети Гамидие в гору, в Ильдиз- Kиоск, в полуколяске, правя сам своими двумя «фаворитами», ослепительно белыми арабскими конями.
Толпа пашей, залитая золотом, увешанная орденами, разубранная лентами, вприпрыжку бежала за экипажем, и каждый протискивался, чтобы помочь любимым султанским лошадям везти в гору коляску, подтолкнуть.
Старички хpомые, с палками, с отчаянием пробирались сквозь толпу министров,
генералов, принцев, евнухов в голубых, расшитых мундирах, белоснежных албанцев, боясь, что не удастся хоть пальцем дотронуться до коляски. Завтра пойдет слух:
- Он опасен. Он не поддерживал коляски.
И вольнодумцу придется дрожать за старую, часто исполосованную и продырявленную в боях, кожу.
Среди этой бежавшей бегом, залитой золотом и засыпанной почестями, толпы были заслуженные генералы, тонкие искусные дипломаты, — я думаю, что турецкие дипломаты самые искусные в целом Mиpе, — иначе давно не было бы Турции.
Особенно интересны были паши с типичными немецкими и английскими лицами.
Каково было им давать этот спектакль собратьям-европейцам, с улыбкой смотревшим с террасы на фантастическое зрелище, от которого веяло старою, великолепною Азией.
Среди этой толпы, умеющей сломя голову бегать за идущими рысью арабскими любимцами-конями, — среди этой толпы, которой держится существование Турции, конечно, никто не думает ни о Батуме ни о «второй войне, которой не сможет выдержать обессиленная Россия.
Но...
Если хотите читать дальше, отпишитесь в коментах.
В Малой Азии и Константинополе.
Это было 5-го февраля 1905 года, в ясный, теплым майский день, в Трапезунде
Настал веселый Курбан-Байрам.
Мрачный малоазиатский город был теперь полон жизни, движенья, веселья.
На минаретах развивались красные флаги с бледным серпом луны. По улицам водили ученых медведей. С площадей неслись вопли: это вопили курды и плясали свой варварский и воинственный танец с саблями. Вокруг старых кладбищ, осененных огромными черными кипарисами, в полуразвалившихся колясках на ободранных клячах катались целые гаремы, закутанные в черное, прямо, какие-то возы завернутого в черное женского мяса.
— Это турок? А это? Это?—спрашивал я у своего переводчика грека
Сидя на козлах, он без перерыва с любезнейшей и рабской, заискивающей улыбкой раскланивался направо и налево, поздравляя всех встречных и поперечных с праздником.
— Все турки. Христиане в такие дни сидят запершись.
— А вы?
Он поежился.
— Есть хочется. Не такие дни Курбан-Байрам, чтоб христианину ходить на улицу. Празднике.. Особенно теперь, в такое время.
— Какое же такое особенное время?
— А так... Эта война...
Огромное кафе у моста, над обрывом глубокого, крутого оврага, перед развалинами старинной генуэзской крепости, было полно народу.
Курились кальяны и благоухало хорошим кофе.
Великолепные турецкие офицеры, разукрашенные медалями, орденами, аксельбантами знатные курды в куртках сплошь расшитых золотыми жгутами, в шароварах, шириною в Черное море, с целым арсеналом пистолетов, кинжалов, ятаганов за поясом и усами как два ятагана.
Молитва в пустыне.
Правоверные турки-староверы в чалмах и объевропевшиеся в, фесках, грязных крахмальных сорочках, и засаленных пиджа ках словно с чужого плеча.
Все это гудит, как улей. Говорят негромко, по-восточному, солидно — но оживленно.
Переводчик, так и кувыркавшийся с вежливыми улыбками направо и направо, поместился из приличия за соседним со мной столом.
Турист здесь редкость. Кто заглянет в эту трущобу?
Пеpевoдчика, oчевиднo, спросили:
— Кто это?
И кругом, но всей кофейной, пошел шепот:
— Москов... хмосков... москов...
Весь Восток держится на приличиях.
По мне скользнули взгляды всей кофейной, но так, мельком, словно случайно.
Восточное приличие требует смотреть на интересующий предмет равнодушным взглядом.
Но на этот раз во взглядах выразительных южных глаз я читал и любопытство, и как будто какую-то сдержанную насмешку, и оттенок пренебрежения, .даже сожаления.
-— Что это они спрашивают?
Переводчик улыбнулся своей вечно виноватой, заискивающей улыбкой:
—— Они говорят... Они говорят...
— Ну?
— Они говорят, чтоб я спросил у вас: правда ли... правда ли, что японцы потомили у московов пятьдесят кораблей?
— Пятьдесят? Передайте им что столько и кораблей-то нет в порт - артурской эскадре.
Пока я говорил, в кофейной царило гробовое молчание. Все уставились, на меня.
Когда переводчик сказал им мой ответ, по кофейной пошел гул.
Ответ передавали. Многие любезно кланялись в благодарность за него. Но ответ никого не убедил. Я видел, что ему никто не верить.
Восточное приличие требует поклониться тому, с кем сказал хоть слово.
И я вышел из кофейной среди любезных поклонов. Но во взглядах на «москова» опять-таки читались и насмешка и пренебрежение.
— О чем они еще там говорили? — спросил я переводчика, когда мы вышли.
Он совсем переконфузился.
— Так, разное... Что все говорят...
— Что именно?
— Да так. все одно и то же... что все
— Ну?
— Говорят, что теперь самое время...что турки возьмут назад у московов Батум.
Он испуганно поспешил меня успокоить :
— Только я этому не верю.
— А много говорят о войне?
— Кроме, войны, ни о чем не говоряте В Инеболи, Платане, в Самсуне, —
везде, где я, пользуясь огромными стоянками австрийского парохода «Garnolia», сходил на берег, только и разговоров было, что о войне.
Не знаю, больше ли интересовались в Малой Азии войной 1877 года.
Больше, чем интересуются русско-японской войной, кажется, интересоваться нельзя.
Едва пароход становился на якорь, даже в волну, с берега, бултыхаясь, чуть не перевертываясь, шли перегруженные турками баркасы.
— Желают осмотреть пароходе
Турки толпами ходили по пароходу по восточному этикету для вида, будто бы,
интересовались, — а затем один из них, переводчик, так словно вскользь, спрашивал у помощника капитана:
— Что нового слышно в Батуме о войне?
И на всех лицах было жадное любопытство: что, что говорит моряк на непонятном языке?
И везде одно и то же.
-—- Собираются брать обратно Батум? — спрашивал я у своих переводчиков, всегда греков.
Они конфузились, мялись:
•— Да... все говорят... Только... Только я этому не верю...
И все упивалось слухами об, «японских победах».
Только цифра погибших «московских кораблей» варьировалась.
Местами падала с пятидесяти до двадцати, местами вырастала до семидесяти пяти.
Слухи носились, ловились.
В Малой Азии нет газет. Газетам, которые получаются из Константинополя, не верит ни одна душа.
Турция переживает период реакции.
Турецкая реакция. Можете себе представить, что это такое.
Все пересмотрено
Многие учебники, еще полгода тому назад бывшие обязательными в школах, признаны вредными книгами, и самое хранение их воспрещено.
Все, что было мало-мальски талантливого в турецкой литературе, бросило перо и пошло служить в «dette publique» /специальная международная администрация по управлению турецким долгом/, — благо там во главе стоят европейцы.
Европейцы из сожаления взяли турецких писателей на грошовые оклады и так спасли их от голода.
Меня познакомили с турецким поэтом, служащим теперь конторщиком на табачной фабрике.
Это... лирический поэт. Но и лирические стихи считаются теперь в Турции опасными
Газеты, издающаяся в Константинополе, не говорят, а что-то пищать.
И вот результата: газетам не верит никто.
— раз напечатано, — значит, неправда.
Вся Турция живет и питается слухами, самыми чудовищными и нелепыми:
— Говорят, — значит верно.
В Сагсуне я познакомился с французами, стоящими во главе правительственной табачной фабрики. Она принадлежала «dette publique»,— этой администрации по делам несостоятельной Турции.
— Каково настроение?
— Турки ни о чем другом не говорят, ничем не интересуются, кроме войны. Турецкие чиновники в Самсуне хотели выписать телеграммы «Гаваса». Это стоит очень дорого. Но они решили истратиться. В Константинополе нашли неудобным получение хотя бы и процензурованных телеграмм. Ничего, кроме слухов. Читают константинопольские газеты. Там написано: «повреждено два броненосца». Турки говорят: «раз уж написано — повреждено два»,— значить, надо читать: потоплено двадцать». Иначе ничего бы не стали печатать
— Собираются брать обратно Батум?
— Это все!
В одном из городов я встретил знакомого левантинца из Одессы.
Судьба закинула его сюда года три тому назад.
Обрадовался, увидев русского, невероятно.
— Только с женой во всем городе и делимся между собой мыслями. С другими страшно слово сказать. Все за японцев. Все в восторге от японцев. Просто черт знает что. Чуть, не целые русские флоты ежедневно гибнут. А сказать что вздор нельзя. Скажут – изменник! Надо молчать. И говорить только с женой, по-русски – никто не поймет.
- А Батум?
- Уже берут!
Так вероятно во Франции заговорили бы о Страссбурге, если бы Германия с кем либо повела трудную войну.
Рана 1877-1878 года все еще очень свежа. И мечта о реванше живет в турецком сердце, гордом и оскорбленном.
Но вот характерная черта
Я спрашивал везде где только мог:
- Что же, они верят, что Япония разобьет Россию?
И везде, ото всех получал один и тот же ответ.
- Нет. Все уверены что Россия, в конце концов, задавит Японию.
Мне лично доводилось говорить со многими турками, и простонародьем через переводчиков, и с людьми интеллигентными. И везде я получал один и тот же ответ.
— На что ж они надеются?
— На мужество японцев, на искусство, на их бешенство, отчаяние. Раздавив, в конце концов, Японию, «московы» так будут истощены войной, что не смогут сейчас же повести второй. Тогда и настанет «момент».
Через несколько дней я был в Константинополе и любовался церемонией селямлика.
С лицом Грозного возвращался султан из мечети Гамидие в гору, в Ильдиз- Kиоск, в полуколяске, правя сам своими двумя «фаворитами», ослепительно белыми арабскими конями.
Толпа пашей, залитая золотом, увешанная орденами, разубранная лентами, вприпрыжку бежала за экипажем, и каждый протискивался, чтобы помочь любимым султанским лошадям везти в гору коляску, подтолкнуть.
Старички хpомые, с палками, с отчаянием пробирались сквозь толпу министров,
генералов, принцев, евнухов в голубых, расшитых мундирах, белоснежных албанцев, боясь, что не удастся хоть пальцем дотронуться до коляски. Завтра пойдет слух:
- Он опасен. Он не поддерживал коляски.
И вольнодумцу придется дрожать за старую, часто исполосованную и продырявленную в боях, кожу.
Среди этой бежавшей бегом, залитой золотом и засыпанной почестями, толпы были заслуженные генералы, тонкие искусные дипломаты, — я думаю, что турецкие дипломаты самые искусные в целом Mиpе, — иначе давно не было бы Турции.
Особенно интересны были паши с типичными немецкими и английскими лицами.
Каково было им давать этот спектакль собратьям-европейцам, с улыбкой смотревшим с террасы на фантастическое зрелище, от которого веяло старою, великолепною Азией.
Среди этой толпы, умеющей сломя голову бегать за идущими рысью арабскими любимцами-конями, — среди этой толпы, которой держится существование Турции, конечно, никто не думает ни о Батуме ни о «второй войне, которой не сможет выдержать обессиленная Россия.
Но...
Если хотите читать дальше, отпишитесь в коментах.