C Германией или с Россией ч 3

Латвия. Самостоятельная Латвия будет иметь этнический материал всего до 2.000.000 людей (по переписи 1897 года в России было 1435.637 латышей). В общем, граница государственной территории могла бы быть проведена с меньшими трудностями, так как с Запада ею служил берег Балтийского моря и Ряжского залива, с севера и с востока латыши граничат с чужеродными по языку эстами, великороссами и белорусами; южная же граница, где латыши сталкиваются с родственным литовским народом, сравнительно определенна, так как на значительном протяжении совпадает с границей Ковенской губерний. Однако, размежевание с эстонцами может натолкнуться на требование последними о передаче им узловой станции г. Валк, расположенного в латышском уезде. В еще большей степени пестрота этническая состава делает спорным обладание г. Двинском, на который, кроме латышей, могут еще с известным правом претендовать белорусы и литовцы. Однако, и без Двинска . Латвия будет иметь значительные, быть может, даже для нее слишком значительные города: Ригу, Митаву, Виндаву, Либаву.
Экономическая динамика нового государства не представляет ясной картины. Весьма интересные данные имеются относительно торговая баланса Курляндской губернии в исследовании г. Битнера, но эти данные относятся к 1909 и 1911 годам и хотя характеризуют баланс положительно в сумме 4.654.000 рублей в среднем превышения вывоза над ввозом, тем не менее, делать какие-либо выводы на основании этих цифр, относящихся лишь к части нового государства, даже без его столицы, было бы неосмотрительно. Как и Белоруссия, Латвия не составляет целой области, имеющей общую экономическую характеристику, но составлена из клочьев: часть Прибалтийская края, тяготеющая к Риге, часть Витебской губернии, тяготеющая к Петрограду, Вильно и Москве. Собственные центры Латвии могут оказаться слишком большими для нового государства. Ведь эти центры созданы и выросли как порты всея Руси, ведь не местным развитием края обусловлен чудовищный рост Виндавы. Теперь же эти центры будут отрезаны где одной, где несколькими государственными границами от своих естественных рынков. Не отразится ли на их судьбе, если Риго-Орловскую, Виндаво-Рыбинскую и Либаво-Роменскую железные дороги придется переименовать в Риго-Штокмансгофскую, Виндаво Режицкую и Либаво-Вайноденскую? И побывав в петлице Вильгельма, не зачахнет выдвинутая мысль о переходе всей латышской литературы к латинскому шрифту, что соответствует и обшей антинемецкой тенденции латышского национального движения. Культурный центр Латвии—Рига, Летгалии—Режица.
По переписи 1897 г. в Двинске было из общего числа 69.675 жителей 19053 великоросса, 12.525 белоруса, 11420 поляков, 1193 литовца, 1274 латыша, 3126 немцев, 32.064 еврея.
Выживет ли цветок Прибалтийского края—Рига? Корни, питавшие его, будут стеснены или даже обрезаны: «заграничная» Виндава и Либава не будут иметь никакого преимущества перед германскими портами, которые и до войны уже, благодаря своеобразным тарифам германских железных дорог, имели в Кенигсберге и Данциге своих серьезных конкурентов. Теперь через прежние порты пойдет только местный товар и тот товар, который Германия разрешит вывозить старым путем.
С военно-стратегической точки зрения Латвия не имеет никаких шансов создать систему обороны собственными силами. Имея сухопутную границу протяжением около 800 верст и столицу своего государства, расположенную на берегу моря, господство над которым будет принадлежать Германии, Латвия по количеству населения будет в состояний держать всего не более 20.000 под ружьем (при соблюдении прежней тяготы военной службы).
В культурном отношений Латвия будет находиться в значительно лучшем положении, чем Белоруссия. При поголовной почти грамотности населения, она имеет богатую литературу и весьма развитую общественную жизнь. Целый ряд газет давно выходит на латышском языке, партии весьма дифференцированы, и их спектр выражает подлинное лицо нации. Но зато Латвия имеет внутреннюю тяжелую болезнь— борьбу латышей с немецким элементом, которая в последнее время выражалась в борьбе с феодальными привилегиями баронов и за преобладание в органах городского самоуправления. Если благодаря численному перевесу латышей в городах им удалось достигнуть значительных успехов в смысле национализации городских самоуправлений края, то, с другой стороны, немецким баронам при помощи связей и влияний в правительственных верхах удалось до последнего времени сохранить такие привилегии каких не имеет ни одно сословие ни одной страны (напр., охоты, рыбной ловли). Теперь с отпадением от России эта борьба приобретет характер международного вопроса, что значительно усложнить положение латышей. Земельная реформа, составляющая заветную мечту Латвии, где до 80% крестьян безземельны, а главная масса земли принадлежишь немецким баронам, становится крайне трудно осуществимой или осуществимой в пользу не латышей, а немецких колонистов, которым германское правительство, конечно, будет оказывать не меньшую помощь, чем русское правительство оказывало своим колонистам. Немцы будут иметь еще историческое основание; они имеют возможность с гордостью говорить о цивилизующей роли, которую они бесспорно сыграли в крае и, если исторические доводы не окажутся достаточно убедительными для сохранения или даже для расширения германских позиций в крае, то эти аргументы могут быть поддержаны непререкаемым авторитетом крейсера или миноноски, появившейся в устье Двины.
Кроме того, и внутри самого латышского народа, в связи с выделением значительная класса буржуазии с одной стороны и громадных кадров безземельных—с другой, крайне обострились классовые взаимоотношения. Позиция латышских стрелков во время революции и отношение к ним со стороны латышской буржуазии служить яркой иллюстрацией внутреннего раскола нации. Культурно-религиозные различия между латышами Прибалтийского края и латгальцами тоже не должны быть сбрасываемы со счетов.
Эстония. Об эстах и Эстонии русское общественное мнение не знает почти ничего, хотя, на ряду с Финляндией, это ближайшие соседи прежней столицы России. Даже в сборнике «Формы национального движения в современных государствах» мы не находим очерка, посвященного эстам, хотя, казалось бы, общественная жизнь их значительно богаче и глубже, чем нашедших себе место в сборнике бурятов и киргизов.
Границы Эстонии проводятся сравнительно очень просто и удобно, так как с запада, севера и с востока граница определяется Рижским и Финским заливом, рекой Наровой и Чудским озером; с юга же эсты граничат с латышами, совсем чужеродным племенем. Однако, со стороны эстов уже проявилась некоторая «агрессивность», выразившаяся в требований присоединения к Эстонии или «штату Эсти» Нарвы и Валка и всего Печерского края Псковской губ. с чисто великорусским г. Изборском включительно. Если это требование и может быть поддержано аргументами этнографического характера, то экономические и стратегические соображения могут заставить латышей и великороссов возражать.
Стратегическая обстановка государства определяется малым количеством населения, наличием могущественных соседей, громадной морской границей, имеющей много удобных мест для высадки, и обладанием такой лакомой приманкой, как гор. Ревель и острова Моонзундского архипелага, первенствующее значение которых в северной части Балтики выяснилось в течение настоящей войны.
По культурным ресурсам эсты один из наиболее богатых народов России. Значение немецкого элемента и внутренние противоречия аналогичны с Латвией. 58% лучшей земли и все леса края в руках крупных помещиков, из коих 95% немцы. Среди же эстов 70% безземельны. Ресурсы немецких баронов, использованные с точки зрения германских интересов в этом ключе Балтийского моря, могут быстро разрушить прекрасное здание мирной культуры, созданное трудом малочисленного, но сильного духом народа.
Литва. Этнографическая Литва является клином между германской восточной Пруссией и германизированным, насыщенным немецким элементом Прибалтийским краем: исторические причины сделали ее до сих пор почти свободной от немецкого влияния.
Этнографические данные не везде дают достаточный материал для проведения государственной границы. Уже наименее спорная граница между Литвой и Латвией, в общем совпадающая с северной границей Ковенской губернии, может возбудить сомнения и из-за выхода Литвы к морю, и из-за отдельных приходов в Ковенской губерний, населенных латышами, и в пределах Иллустского уезда, где поселения литовцев подходят вплотную к Двинску и даже перебросились на правый берег Двины. Размежевание с поляками в Сувалкской губ. тоже потребует разграничения не по уездам и даже не по гминам, а по отдельным селениям и деревням. Но наиболее спорным является рубеж, отделяюший Литву от Белоруссии. На карте видно, что разные исследователи проводят границу разно. Между тем она имеет крайне важное значение, так как ее конфигурация определяет и решает один из самых больных вопросов: вопрос о столице Литвы, о наследии Гедимина, о городе Вильно, который оказался за пределами этнографической Литвы: этнографические исследования, кладущие в основу признак «родного языка», в общем не в пользу литовцев, и лишь орган литовской демократии, газета «Lietuvos ukininkas», явно тенденциозно отводить роковую черту на восток. Между тем исторические и политические права Литвы на этот город с округой—бесспорны: ведь еще 50 лет тому назад граница шла значительно восточнее. Да и теперь католики-белорусы, живущие около Вильно, употребляющее латинский шрифт (газета «Наша Нива» на белорусском языке в начале должна была выходить в двух изданиях—русским шрифтом для православных и латинским в чешском правописаний—для католиков), по всем другим, кроме языка, этнографическим признакам, по обычаям, по быту, по именам и фамилиям сохранили черты, свойственные литовской нации. Но все же факт остается на лицо: Виленский уезд по большинству принадлежит к белорусам, а город Вильно—интернационален, с преобладанием еврейского населения.
Надо надеяться, что естественные географические и исторические соображения заставить белорусов не возражать против одного из основных постулатов литовской общественности, которая всегда требовала автономии с сеймом в Вильно, а теперь—самостоятельности со столицей в Вильно. Но для двух миллионов литовцев задача завоевания Вильно, превращения этого интернационального города в действительную твердыню Литвы—является задачей крайне трудной, которая вызовет много трений и не лишена некоторых опасностей с международной (в новых масштабах) точки зрения. Во всяком, даже наиболее благоприятном случае столица Литвы будет находиться у самой границы государства.
Западная граница тоже сулит известные осложнения, так как этнографическая Литва захватывает часть восточной Пруссии, составлявшую в прежнее время литовский Пьемонт. Думать, что Пруссия поступится этими крохами, в которых уже успешно завершается процесс германизации (литовцы там составляют всего 29% населения), едва ли приходится; вероятнее всего признать, что устье Немана окажется навсегда потерянным для Литвы. Скорее здесь можно ожидать известной агрессивности со стороны Пруссии, которая вообще склонна рассматривать Литву, как свое естественное географическое продолжение.
Все проводимые новые границы имеют громадное культурное и экономическое значение для Литвы, все грозят довольно тяжелыми последствиями с первых шагов новой государственной жизни. Границы с Латвией отрезают от Либавы, через которую шел поток литовских эмигрантов, от Риги, с которой северо-западные уезды Ковенской губерний связаны живой экономической связью, трудно улавливаемой даже статистикой, так как движение товаров совершается бесконечной вереницей обозов и громадными гуртами скота. Граница с Белоруссией отрезает Вильну от сферы культурно-экономического воздействия, и весьма вероятно, что, сделавшись столицей Литвы, Вильно будет с сожалением вспоминать о политически более скромной, но экономически более выгодной роли—общепризнанного центра северо-западного края. Граница с Польшей наносить последний удар уний Литвы с Польшей, с таким упорством и настойчивостью созданной вдумчивыми и заботливыми предками. Весьма трудно оценить выгоды и потери от этого разделения. Все же литовско-польская культура живое реальное явление, и отрицать его можно только в пылу полемики. Мицкевич—не только польский но и литовский поэт, осознавший и воплотивший в своих образах не Польшу и не Литву, а Польшу и Литву в их общих исторических судьбах. Лишь узкий шовинизм мог подсказать слова, что ополяченный Мицкевич для литовцев то же, что онемеченный фон Подбельски для поляков...
Об экономической динамике нового государства мы можем судить по специальному уже цитированному исследованию, посвященному выяснению характера торгового баланса Литвы и Курляндии. Однако эти данные не соответствуют этнографической Литве, так как обнимают собой три губерний: Ковенскую, Виленскую и Гродненскую. Таким образом, они охватывают такие области, которые в состав нового государства не войдут, с другой стороны оставляют неосвещенным вопрос о положений Сувалкской губернии. В общем, данные не особенно утешительные. Правда, баланс получается активный, но превышение ценности вывоза над ввозом покупается дорогой ценой широкого лесоистребления, так как ценность вывозимого леса составляете главную
статью вывоза. И г. Битнер задает вопрос: что будет, когда лесоистребление достигнет естественных предёлов? Чем тогда Литва покроет ценность тех товаров, которые ей необходимы и которые она ввозила. Несколько парадоксальным является установленный исследованием факт, что земледельческие продукты составляют даже для Ковенской губерний незначительного статью вывоза, а для Виленской и Гродненской—хлеб даже ввозится. Не будет леса—не будет чем заплатить за хлеб насущный и…
При отсутствии явных и значительных естественных богатств налаживание экономической и финансовой стороны должно представить значительные заботы и в первое время не будет преодолимо без посторонней и щедрой помощи. Но при сохранении государственной обособленности на пути этой помощи будет стоять хрупкость нового государства. Мы упомянули, что из прибрежной полосы Балтийского моря только Литва составляет тело, вклинившееся в сферу германского господства или влияния и преобладания германской культуры. Сможет ли страна сдерживать долее напор с обеих сторон? Что Литва будет в состоянии противопоставить для своей обороны?
Основные военно-стратегические данные рисуются следующим образом. Протяжение всей подлежащей защите границы около 1000 верст. Естественных рубежей—никаких. Количество постоянной армии, применительно к прежней русской системе комплектования, даст около 20.000 штыков, т. е. по взводу на версту защищаемой границы. Между тем спорных пограничных вопросов для постоянных международных осложнений—более чем достаточно.
Следует отметить, что оккупационные германские власти приближают этот роковой час, так как ведут поистине варварское лесоистребление на всей территории Литвы, при чем лес весь вывозится в глубь Германии. Для Германии это один из видов контрибуций, которую она уже втихомолку взимает. Литва же может вспоминать древнее предсказание литовской богини, что Литва погибнет, когда в ней будут вырублены леса.
При таких условиях естественно, что литовские общественные деятели связывают вопрос о самостоятельности Литвы с вопросом об ее нейтрализации. Но этот вопрос был законен в тот момент, когда он возник, когда еще судьба России не определилась, когда речь шла о выделении только Польши, Литвы, б. м. Финляндии, но никак не о полном распаде России. При этих условиях гарантии нейтралитета, данные с востока и с запада, могли внушать доверие. Теперь же положение резко изменилось, и Литва, на протяжении всей своей истории боровшаяся и наносившая не один кровавый урок германизму, остается с ним с глазу на глаз. Приходится серьезно задуматься над перспективами «нейтральности».
Но Германия может оказаться не единственным противником Литвы. Историческая связь Польши с Литвой в интерпретации польских националистов накладывает не только моральные обязательства сохранять эту связь. На этой почве ополяченные высшие классы Литвы не особенно склонны считаться с запросами литовской стихии или, как они сами говорить, с крикливыми требованиями литвоманов. Вопрос об употреблении языка в домашнем обиходе и в костелах вызвал много недоразумений, и польско-литовский вопрос имеет сравнительно довольно большую литературу, которая, к сожалению, дает подчас право говорить не только о вопросе, но и о «распре». И нет сомнения, что в общем хаосе установления новых границ найдутся влиятельные круги поляков, которые припомнят культурные заслуги Польши перед Литвой и будут толкать общественное мнение к предъявлению теперь счета за них.
Не следуете также упускать из вида, что в самих национальных литовских кругах нет полного единогласия, и еще не имевшая возможности выступить на широкой политической арене молодая литовская общественность дает картину ожесточенной борьбы демократически настроенной интеллигенции с консервативным клерикализмом. Литовский Сейм в Петрограде раскололся на две части и не мог закончить своих занятой—плохое предзнаменование для будущих партийных взаимоотношений Литвы.
Культурных сил, способных и готовых взять на себя труд создания литовского государства, не так много. Правда, изучение Литвы, издание литературных произведений началось давно. Исторические традиции дают идеологическую основу литовскому национальному движению. Но все это составляете небольшую горсточку. И такой далее аксиоматический вопрос, как создание в Вильно университета, представляет и большие трудности и опасности для литовской задачи в Вильно. Создать чисто литовский университет с преподаванием на литовском языке будет крайне трудно, если только не невозможно без крайнего ущерба существу университетских задач. Но допустить преподавание на других языках—немецком, польском, русском—это значить создать интернациональный университет, который лишь подчеркнет интернациональный характер города Вильно.
Польша
Польский вопрос с минуты объявления войны бесспорно сталь вопросом международным и внимание дипломатов всего мира ни на минуту не выпускает его из вида. Не существуя, как государственное целое, не имея самостоятельной организации, Польша, как привидение, была все же действующим лицом в мировой драме народов. В конце 1916 года после объявления срединных империй: о создавай независимой Польши—привидение стало получать черты реальности, и восстановление польской государственности. стало бесспорным после манифеста Временного Правительства 30-го марта 1917 года... Лишь по одному вопросу еще во время борьбы молчаливо пришли к соглашению воюющие державы, и этим вопросом было—воссоздание Польши
Но не пройдем мимо этого, по видимому, уже предрешенного вопроса и займемся им, хотя бы для того, чтобы яснее, себе представить совокупность условий, в которых будут существовать новые государства, и в ряду каковых по силе и значению Польша займет, бесспорно, одно из первых месте. Кроме того, с момента манифеста Временного Правительства совершились глубочайшие перемены, которые не могут не отразиться и на положений вопроса о Польше. Тогда в Польше нуждались, и воюющие державы каждый раз наряду с обещанием и утверждением тех или иных прав поляков обращались с просьбой и далее с требованием весьма реальных услуг и компенсаций: срединные империи в объявлении государственной самостоятельности нашли довод за право производить набор среди жителей Царства Польского, и далее Временное Правительство в своем манифесте взывает к помощи поляков в войне. Но теперь вопрос борьбы на восточном фронте уже разрешился, цена польской помощи—падает, и до известной степени польский вопрос опять превращается в вопрос внутренний, разрешаемый одним Берлином. Кроме того, сама проблема самостоятельности ныне приобретает совершенно иной характер, ибо только опыт войны и результаты ее могут вполне определись требования, предъявляемые ныне к государственной организации для того, чтобы она могла быть действительно самостоятельной. Если и раньше польские политические деятели в зависимости от тех или иных реальных условий сами снимали с очереди вопрос о самостоятельности Польши, то и теперь трезвый анализ может показать такие трудности самостоятельная бытия, что заставить искать разрешения национальной проблемы иным путем. Ведь свобода Полыни рождается ныне не как международная проблема, а в порядке доброй воли Одной державы. Это накладываете трагический оттенок на условия этого рождения, и невольно припоминается рассказ о вещем сне Чацкого, одного из видных деятелей на ниве польского просвещения в начале прошлого столетия, к которому явился отец и с горечью, махнув рукой, сказал: «Польша будет, будет... Да только лучше, чтобы ее не было»
Поляки добиваются не только освобождения и самостоятельности Польши, но также объединения Польши. Три части ее, жившие в различных условиях, одинаково тоскуют о своем соединении. Но имеются ли шансы на подобное объединение?
Прежде всего, встает вопрос о Германской части Польши, о Познани, германизация которой доставила столько огорчений всем немецким патриотам, а полякам дала возможность вписать одну из самых блестящих страниц в мировой истории борьбы национальности за свои права. Уступка этой территории полякам при нынешних условиях крайне маловероятна, особенно если припомним, что польские земли имеют богатейшие в Мире каменноугольные копи, снабжающая углем всю восточную Германию и Берлин и находящаяся преимущественно в руках немецких предпринимателей. Кроме того поляки населяют земли западной Пруссии вдоль русла реки Вислы. Уступка их Польше отрезала бы Германию от полутора миллионной чисто немецкой провинции и создала бы государственную чересполосицу, совершенно недопустимую с точки зрения германских интересов. Гораздо вероятнее другая версия, что граница Польши будет отодвинута еще дальше на восток и промышленный район Лодзи перейдет к Германии, которая придвинется вплотную к столице, Варшаве. Лишь полный разгром Германии открывал бы надежду на создание самостоятельной Польши с северо-западной стороны. Точно также слабы надежды на то, что доля Австрии с Краковом воссоединится с Ц. Польским. Даже двусмысленное выделение Галиции, прокламированное австрийским императором в письме премьеру Керберу, вероятно будет ликвидировано и так или иначе сведено на нет. За воссоединение Польши нужна еще упорная борьба. Борьба с кем? И опираясь на кого?
Не вполне благоприятно складывается положение и на восточной границе: тяжба польско-русинская в Галиции и польско-украинская в Холмщине имеют немалый удельный вес в совокупности польских политических вопросов, и застарелая, десятилетиями создавшаяся вражда грозит тяжкими осложнениями уже при размежеваний границ. Ведь Холмский вопрос создало не правительство, а сами украинцы подняли его; но если третейское мнение русского прогрессивного общества здесь встало скорее на сторону поляков и оппозиционная часть 3-ей Государственной Думы присоединилась к позиции польского коло, то в Галиции соотношение моральной силы—иное, и сами поляки упрекают своих сородичей в „польском сепаратизме“. Сравнительно отчетливая этнографическая граница между литовцами и поляками все же обострена польско-литовской распрей сказавшейся между прочим с особенной резкостью по вопросу о назначении епископа Сейненской епархии, при чем спор был вынесен даже за пределы Литвы и Польши (петиция литовцев, живущих в Америке, к престолу папы). И если поляки, ссылаясь на историческую связь с Литвою, на свои культурный заслуги, на свои потери внутри литовского края, склонны будут претендовать на всю территорию Сувалкской губ., естественно ограниченной рекой Неманом, то литовцы припомнить процесс ополячения, который, несомненно, имел место на границах Литвы и Польши, и внесут к этнографическим признакам исторические коррективы.
Таким образом, для Польши размежевание тоже грозит немалыми осложнениями, и при отсутствии надежд на уступчивость на западе силы Польши естественно будут направлены на восток. Польская ирредента в Пруссии и Австрии будет, вероятно, компенсирована ирредентой украинской и литовской на востоке.
При этих наиболее вероятных границах естественное государственное целое не получается. Свободная и самостоятельная Польша будет занимать среднее течение и восточную часть бассейна р. Вислы, но по-прежнему будет отрезана от ее устья, от выхода к морю. Не говоря о лозунге «от моря до моря», который составлял не только изжитое историческое воспоминание, но и ощущение известной экономической необходимости, море фактически будет отдалено от Польши, так как в рамках русской государственности выход к морю был, и экономически край имел все условия для развития, к сожалению, стесненный бюрократической централизацией и национализмом власти.
Наличие государственной границы на западе и открытый простор на востоке закрывало Польшу от наплыва товаров высокоразвитой промышленности Германии и, как это общеизвестно, заставило немецких капиталистов, а отчасти и польских основать центры промышленности в границах Польши, около каменного угля, в районах Лодзи, Петрокова и Варшавы. Эта промышленность, по существу германская, но находившаяся на территории Царства Польского, была рассчитана на сбыт отнюдь не в одной Польше, но и во всей России. Для края это было большим плюсом, так как только в этой части Польши развилась промышленность, и излишек населения находил себе применение на фабриках. Но эта промышленность существовала в значительной степени лишь потому, что была прикрыта искусственной плотиной от Германии и имела свободный доступ в громадные рынки всей России. Анализ экономического положения страны был вызван спором об автономии Царства Польского. Противники автономии указывали, что новое устройство края должно быть соединено с установлением таможенной границы на востоке. Соответствующие подсчеты показали, что, действительно, установление таможенной границы между Царством Польским и остальной Россией невыгодно и для России и для Польши и принесет выгоды только для Германии. Конечно, эти подсчеты, при всей их обстоятельности, не могли поколебать стремления поляков к автономии, ибо все разделяли соображения Вл. Жуковского, что некоторый потери в торговом балансе с лихвой окупятся правильной хозяйственно-экономической политикой новой краевой власти. Но теперь, если промышленные округа Лодзи перейдут к Германии, то перед их дальнейшим развитием и далее существованием встанут весьма серьезные препятствия в виде свободной конкуренции других промышленных центров Германии; лишь дешевизна польских рабочих рук может создать основу для их дальнейшего процветания. Между тем Польша в своих новых границах не будет в состояний создать новые промышленные центры, так как для этого не окажется благоприятных условий ни угля, ни железа, ни обширных рынков, которые будут отрезаны государственными границами. Таким образом самостоятельная и обособленная Польша осуждена навсегда остаться страной, вывозящей только сырье.
Проведение государственной границы на востоке имеет еще одно значение. В рубриках национальных богатств, Речи Посполитой - Польши далеко не последнее место занимает актив поляков в правобережной Украине, в Белоруссии, в Литве. Богатые поместья и целая система культурно-экономических позиций давали польскому элементу весьма значительное влияние. Не только крупное землевладение находится в руках поляков, но ими пропитан весь руководящий финансово-экономический аппарат этих областей. В нездоровых условиях русской общественной жизни эти влияния часто проявлялись в формах, раздражающих не только украинцев, литовцев и белорусов, которые в своей нетерпимости часто забывают о той пользе, которую культурный польский элемент принес их странам, но и прогрессивную часть польского общественного мнения. Конечно, некоторые основы этого влияния, с демократической точки зрения осуждены на уничтожение, как, напр., крупное землевладение. Но все же при бедности культурными силами не только белорусов, но также украинцев и литовцев польский элемент в порядке мирного и братского сожительства получает поле широкой творческой, созидающей работы. Отделение этнографической Польши от этих широких областей польского влияния, связанное с обострением национальных распрей, не вызывается для поляков решительно никакими соображениями. Проведете восточной границы с точки зрения реальных политических интересов Польши—это то, с чем надо бороться всеми силами, а отнюдь не венец национальных стремлений.
В виду неопределенности географической границы Польши весьма трудно определить ее стратегическое положение. Во всяком случае, оно будет таково, как было до войны, когда вся сила русской армии совместно с силами самого края казались недостаточными для защиты его, и даже линия крепостей на Висле, создаваемая усилиями и напряжением средств всей империи, не представлялась обеспечивающей стратегические судьбы страны. Теперь новому государству надлежит решить вопрос о своей защите самостоятельно и при том не только в западном направлений, но и в восточном—ведь польско-украинский вопрос наполнял кровавыми эпизодами целые века в прошлом, и нет гарантий, что он снова не примет форм хронически вспыхивающей вооруженной борьбы. Между тем даже в пределах объединенной Польши получается возможность создания постоянной армии лишь в 600 т. человек, в то время как государственная граница будет иметь протяжение около 2.000 верст, не имея с запада никаких естественных рубежей, при чем столица и наиболее ценные центры находятся как раз в западной части страны. Полная беззащитность со стороны Германии, а тем более со стороны нового образования—Срединной Европы, с трех сторон охватывающей Польшу—вот краткий итог стратегической оценки положения страны.
Конечно, не следует упускать из виду, что здесь мы называем только трудности и тяготы, которые новые государства встретить на своем пути. И быть может в некотором отношении это напоминаешь советы трезвых пожилых людей молодой паре, горящей желанием повенчаться; обыкновенно вся статистика и выкладки пожилых пессимистов, при всей их объективной безупречности, оказываются субъективно неправильными, и сила чувства, страсти не только заставляет забыть голос благоразумия, но создает новые возможности, которых предусмотреть никто, кроме интуиции и сильной воли, не может. И, несомненно, Польша более другой страны в праве полагаться не только на статистические расчеты, но и на интуицию и жизненный инстинкт своих вождей. Она единственная из всех стран, кроме Великороссии, будет обладать не только зеленой патриотически настроенной молодежью, но и кадром испытанных государственных деятелей, имеющих твердые национальные традиции, прекрасно знакомых с механизмом современного государственного управления: даже враги и противники отдают дань умению польского коло в Государственной Думе пользоваться всеми средствами парламентской борьбы, и влияние коло было всегда значительно превышающим численный весь депутатов, входящих в его состав. Ни в интеллигентных работниках, ни в культурных навыках и средствах не будет недостатка в этой истинно европейской стране. Но неустанная и долгая работа мысли, иллюзии, которые безжалостно рассеялись, надежды, которые не оправдались, мечты — разбившиеся о суровую реальность—научили поляков национальный энтузиазм соединять с холодным расчетом. И не потому ли мы видели в Польше тяготение к России—часто только рассудочное, подчас кажущееся неискренним, но подчас полное энтузиазма. И ныне, в резолюции Шевского съезда поляков мы видим, что наиболее ответственные депутаты отнюдь не склонны приветствовать всякую самостоятельность Польши, но требуют определенных условий и право борьбы предпочтут праву водрузить в Варшаве общипанная одноглавого орла.
Отмечая трудности, с которыми встретится новое государство, мы должны и тут напомнить о внутренних неурядицах. Социальные противоречия сказались уже в очень
серьезной форме—не даром Р. Дмовский так ужасался перед русской заразой, анархизмом, охватывающим польские рабочие круги. Сецессия демократии на первом военном съезде поляков и полная невозможность народовцев столковаться не только с ППС, но и с прогрессистами известны всем.