1917

Начало 20 века. Противостояние

В моем понимании, есть два типа противостояния общества в лице его отдельных членов и государства.
В одном случае это противостояние трагическое: жестокая, репрессивная и тоталитарная власть – ведет открытую войну с обществом, отвечая террором, тюрьмами, казнями на любое недовольство. Причем совершенно необязательно, в стране должен быть открытый конфликт (хотя он не исключен) – просто власть старается предупредить его, проявляя звериную жестокость. Примерами такого противостояния может быть сталинский СССР и гитлеровский Рейх. Я не буду углубляться в описание происходившего в тридцатые годы и в том и в другом случае, упомяну лишь то, как обе эти страны вышли из этого состояния. Рейх вышел через тотальное поражение и полное переустройство государства. Сталинский СССР вышел из этого через… победу, как ни странно. Я выскажу парадоксальную и для многих неприемлемую мысль – великая победа 1945 года стала и отправной точкой для великого отступления созданного злым гением Ленина-Сталина тоталитарного государства перед обществом. До войны – люди были практически беззащитны перед государством… парадокс – но я не встречал в литературе примеров более – менее серьезного сопротивления арестовываемых НКВД людей… кроме дела комбата Штерна. Люди, да не просто люди – военные, спецслужбисты – покорно шли на бойню или пускали пулю в лоб при стуке в дверь, вместо того чтобы пустить пулю в тех, кто пришел за ними. После 1945 года – повторение репрессий 1937 года было невозможно. Люди воевали и убивали. Люди пришли с Победой – и это были совсем другие уже люди. Я, кстати, верю в то, что и Сталин и Берия были убиты, и скорее всего, были убиты военными и частью партийной верхушки – при попытке устроить новую чистку в стране. Потому что те, кто прошел через Сталинград и брал Берлин – уже не испытывали страха ни перед чем. Чего было бояться Жукову? А чего Хрущеву, бывшему члену Военного совета фронта, который под обстрелами награды вручал? Чем пускать пулю в висок себе – почему бы не пустить ее в Виссарионыча? Или яду подсыпать? Или Лаврентию Палычу на квартиру отправить роту солдат с пулеметом. Все равно расстреляют – так хоть за дело будут расстреливать.
И постепенно общество, отвоевывая для себя все новые и новые права – думать, говорить, не бояться – сломало страшную машину мировой революции. Мы были больны страхом – и с 1945 года страшной ценой, но выздоровели.
В другом случае – это противостояние трагикомическое.
Власть, которая пытается договориться с обществом – а общество договариваться не желает. Все всё прекрасно понимают, подмигивают, подхихикивают. Все против – но мало кто может ответить, против чего. Разговоры превращаются в фарс, митинги в спектакль. При этом с властью борются скорее на словах – но власть ни на кого опереться не может, потому что огромное число людей просто не согласно с ней и не признает ее как власть.
Выход из второй ситуации – майдан, революция – спектакль. Последствия которой могут быть не менее страшными, чем в первом случае. Майдан – опасен именно своей игрушечностью, ненастоящестью. Когда начинаешь осознавать, что происходит – бывает уже поздно.
Так вот, как думаете, противостояние какого типа было в Российской Империи начала двадцатого века?
Вся историческая советская литература – старается нас уверить, что первого. Кровавый царский режим, столыпинские галстуки, Красная пресня, расстрел рабочих 9 января 1905 года и т.д. и т.п. При этом, как то не задумываются вот над чем… и Ленин и Сталин были неоднократно осуждены, сидели по ссылкам, бегали со ссылок, делали эксы – то есть разбойные нападения, чаще всего с убийствами. И ничего – все как то выжили к 1917 году. Троцкий прямой участник и лидер первого Совета рабочих и солдатских депутатов 1905 года – и тоже ничего не расстреляли, не повесили. В тридцатых достаточно было двух доносов, чтобы человека поставить к стенке – а тут не доносы, тут конкретные уголовные дела. Ну, представьте, что бы в СССР сделали с человеком, брат которого покушался на Сталина, и он сам – постоянно ведет подрывную работу, пишет статьи, возглавляет троцкистскую организацию…
А тут ничего – выжил Владимир Ильич, дожил до своего звездного часа на французских и швейцарских харчах. И Иосиф Виссарионович выжил. И Лев Давидович…
Есть воспоминания одной дамы, Ариадны Тырковой-Вильямс из партии кадетов – про ее первую демонстрацию и арест. Протест был по поводу того что студентов за вольнодумство забирали в армию. Это где-то 1900 год. Послушаем?
В первый раз увидала я большую уличную демонстрацию.
Когда политика выходит на улицу, она выносит с собой иногда шумные всплески человеческих волн, иногда затишье, затаенность. В это воскресенье сначала было тихо. Но как только мы вышли на Невский, сразу почувствовалось, что в жизни Петербурга что-то нарушено. Ворота домов, двери подъездов были заперты, как ночью. Трамваи не ходили. Изредка проезжал извозчик или собственный экипаж и быстро сворачивал в боковую улицу. Не было обычных прохожих и гуляющих. С северного конца, где блистала Адмиралтейская игла, никто не шел нам навстречу. И с нашей стороны, и оттуда все тянулись к Казанскому собору. Шли небольшими кучками, состоявшими главным образом из молодежи. На юных лицах сияло горделивое сознание: идем протестовать.
…
Точно в ответ ему новый отряд полицейских неторопливо подъехал от канала и стал вплотную между нами и толпой около собора. Там происходило какое-то движение, оттуда доносился гул голосов. А с обоих концов Невского наплывали все новые и новые манифестанты. Некоторые ныряли между лошадиными мордами и уходили туда, в середину, где что-то происходило. Полицейский офицер всех пропускал, никого не останавливал. Несколько раз он пристально взглянул на меня и моих спутников, потом, слегка нагнувшись с седла, сказал вежливо, но с улыбкой:
— Вы, господа, лучше шли бы домой...
При Хрущеве в Новочеркасске как то рабочие вышли на митинг – все помнят, что было? А ведь не один Новочеркасск и был.
Шли бы вы лучше домой, господа…
…
Но прямо передо мной на широких каменных церковных ступенях несколько сот юношей и девушек отбивались от наступавших на них казаков. Я должна быть если не с ними, то как можно ближе к ним, я должна разделить их судьбу.
…
Оттуда доносились истерические женские голоса. Визг. Вопли. Я несколько раз услыхала магическое слово “долой”. По всему полуциркулю колоннады метались темные фигуры демонстрантов. Те, что были внизу, уже перемешивались с казаками. Манифестанты были, конечно, безоружны. Голыми руками отбивались студенты и студентки от налетавших на них с нагайками казаков, разбегались от конного натиска, кричали, перебегали с места на место, но с площади не уходили. Вышли протестовать против самодержавия, так уж надо стойко держаться, надо все до конца проделать. Но что?
Какая-то девушка схватилась за узду казачьей лошади, повисла на ней. Казак нагайкой сбил с девушки шляпу. Волосы ее распустились. На щеке показалась кровь. Недалеко от меня, защищаясь от нагаек, два студента закрывали лицо руками, по которым текла кровь. Два городовых тащили под руки совсем молоденькую девушку. Она исступленно кричала, отбиваясь от них.
Кровь бросается в голову, как вино, даже если ее мало пролито. Вид этих окропленных кровью людей опьянял, требовал каких-то поступков, будил желание ответить ударами на удары.
…
Мы с Мишей без труда подошли к ступенькам собора. Кругом нас была не только молодежь, мелькали и знакомые лица писателей, с кем мы не раз ели рыбу лабардан. Они тоже не очень знали, что же дальше делать. Такое же недоумение увидала я 16 лет спустя на лицах тех, кто вызвал февральскую революцию. Масштаб был иной, но в психологии было несомненное сходство.
На Казанской площади нам некогда было задумываться. Толпа слишком возбуждена, чтобы добровольно разойтись, а полиция ее не разгоняла. Среди демонстрантов не было никакой паники, только слышались громкие негодующие возгласы:
— Безобразие! Долой новый указ! Возмутительно! Не потерпим! Долой!
…
В сущности, конечно, смеяться было нечего. Не успели мы опомниться, как один из казаков спешился, вырвал красный флажок из рук студента, что-то скомандовал и в одну минуту большая группа манифестантов, в которую попали и мы, оказалась окружена двойным кордоном городовых. Все произошло очень быстро. Между тем моментом, когда полицейский офицер предупредительно советовал мне отправляться домой, и тем, как мы были окружены, вряд ли прошло более получаса. Не сразу сообразили манифестанты, что с ними случилось. Да и что могли они, безоружные, сделать против воинской силы? О сопротивлении они и не думали. Не на баррикады они шли, а на мирную, хотя и шумную демонстрацию протеста против того, что в те идиллические старорежимные времена называлось возмутительным насилием над молодым поколением.
…
Когда совсем стемнело, нас сжали в длинную колонну и повели по узкой Казанской улице. Куда нас ведут, мы понятия не имели, да и начальство, захватив более тысячи демонстрантов, не очень знало, что с нами делать. А по городу уже бежали весьма преувеличенные страшные рассказы о зверской расправе казаков и городовых с демонстрантами. Петербург негодовал. Петербург был за нас. Это была первая вспышка общественного движения, которая пробежала по разным слоям населения. Особенно волновались центральные кварталы, где жили люди более достаточные и интеллигенция. Но как нас потом уверяли, возмущены были и рабочие кварталы. Может быть. Я рабочих не видела ни на площади, ни среди задержанных.
Манифестация была академическая, далекая от рабочих, но образованных людей она крепко задела. Общественное мнение так единодушно проявило свою симпатию к демонстрантам, что правительство было озадачено. Оно почувствовало, что на Казанской площади произошел какой-то сдвиг, был дан новый толчок оппозиционному настроению. Ни правительство, ни демонстранты не отдавали себе отчета, к чему в конечном счете приведут Россию такие толчки. В истории нередко так бывает, что те, кто считает себя сознательными борцами за лучшее будущее, не подозревают, чем их усилия, иногда даже жертвы, наградят человечество.
Усилия этих студентов и студенток – наградили человечество ГУЛАГом и тридцать седьмым годом. Да, я знаю – не все в СССР было плохо, а в позднем СССР – хорошего было намного лучше, чем плохого. Но мы не имеем права забывать ни зверски убитых разъяренной солдатней и матросней людей в 1917 году, ни чрезвычаек 1918 года, в которых по одну сторону стола были люди преимущественно одной национальности, а по другую – всех других. Ни ада коллективизации, когда от голода вымирали целые республики, ни тридцать седьмого года, ни следующего за ним тридцать восьмого, когда перед войной была обезглавлена армия, ни сорок первого, когда кадровая РККА была полностью разгромлена за несколько недель, и отбивать фрица от Москвы и Волги пришлось простому русскому мужику, ни дела врачей… мы ничего не имеем права ни забыть, ни умолчать, понимаете? Хотя бы для того, чтобы это не случилось с нами снова.
Такой небывалый по размеру и по пестроте состава полицейский улов взволновал общество. Оно с вызывающей горячностью осуждало правительство, а к нам проявляло такое же горячее сочувствие. Реальным проявлением всеобщего участия было невероятное количество еды, которую нам приносили и присылали знакомые и незнакомые. Свидания не были разрешены, но корзины, коробки, мешочки, кастрюльки, бутылки, которые надзирательницы с утра разносили по камерам, наглядно показывали, что к воротам тюрьмы тянется длинная процессия наших доброжелателей. Лучший пекарь Петербурга, Филиппов, присылал нам каждый день целые короба горячих пирожков с мясом, с капустой, с яблоками. Из колониальных магазинов тащили закуски, колбасы, фрукты, сласти. Частные люди у себя дома жарили, пекли, несли через весь город кто куренка, кто котлеты или пирог. В тюрьме всякий пакет с воли развлекает. Даже разворачивать его весело. Особенную изобретательность проявил старый ворчун, профессор Лесгафт. Среди арестованных было немало его слушательниц, лесгафтичек. Он о них заботился, посылал им горячую еду, как хороший интендант посылает солдатам в окопы обед. Курсы Лесгафта помещались недалеко от Литовского замка. Оттуда, из студенческой столовки, приносили целые ведра с вкусным горячим супом. Особенное впечатление производили большие бутыли с вареным шоколадом. Их встречали бурными аплодисментами, как молодые офицеры встречают шампанское. Многие из студентов и студенток давно так хорошо не ели, как в Литовском замке.
Единодушное внимание и забота о нас, страдающих за свободу, тешили не только аппетит, но и самолюбие. Хотя страдалицами мы, конечно не притворялись. Суровый распорядок Литовского замка мы перевернули на свой лад. Дни бежали быстро, шумно. Нашлись старые знакомые, завели новых, образовались кружки, велись бесконечные разговоры и споры. Составился хор.
Ничего не напоминает? Да, да. А ты на Майдан хоть буханку хлеба принес?
…
Я заняла свое командное место старостихи около двери, в конце прохода.
— Да, есть, — ответила я на вопрос инспектора. — Нельзя ли открыть окна? И еще, — я указала пальцем на вонючее ведро, стоявшее у самого входа, — необходимо это убрать. Иначе мы задохнемся. Будут больные. Вы видите?
Он не только видел, но и обонял. Краска залила его лицо. Не глядя на вонючую посудину, он торопливо приказал надзирательнице:
— Вынести. Распорядитесь немедленно.
Арестантское слово “параша” он не решался произнести.
…
За моей спиной слышались смешки, движение. Я уже успела изучить характер моих товарок и боялась какой-нибудь выходки. Я быстро сказала:
— Еще просьба. Нельзя ли держать двери открытыми, чтобы мы могли выходить в коридор. Очень душно в камере. Вы видите, как мы здесь набиты.
— Хорошо. Я отдам распоряжение. Это все?
— Все. Благодарю вас.
Он поклонился и исчез. Позже я встретилась с ним уже в свободных условиях, в кадетских кругах. Его фамилия была де Витт. Он был человек хороший, образованный, пошел в тюремную инспекцию по соображениям гуманитарным, считал, что на этой службе нужны добросовестные, преданные люди.
В ГУЛАГе нравы были уже попроще, да и слово «параша» уже никого не смущало, как и все остальные. Власть – сунула весь народ лицом в парашу и с наслаждением повозила. Народ разучивал блатные песни и поедал пайку. Да и сталинские прокуроры по надзору – давно уже краснеть разучились.
Когда очередь дошла до меня, я ответила так, как это было:
— Пошла посмотреть на манифестацию.
Жандарм спросил:
— Но вы принадлежите к какой-нибудь организации?
— Нет.
Я действительно ни тогда, ни позже ни к какой тайной организации не принадлежала. Если бы принадлежала, вряд ли бы стала в этом сознаваться. Жандарм это и сам хорошо понимал.
Он заглянул на разложенные перед ним бумаги, покрутил ус, посмотрел мимо меня, через мое плечо на белевшие в другом конце коридора лица заключенных, ожидавших своей очереди для допроса, быстро заполнил мой лист и сказал:
— Будьте любезны, распишитесь.
Я пробежала свой опросный лист и вдруг остановилась. Жандарм следил за мной, сдерживая лукавую улыбку. По его глазам я видела, что ему так же хочется расхохотаться, как и мне. А он увидел, что я оценила его юмор, и был доволен.
— Десять дней сиденья в Литовском замке зачесть в наказание за праздное любопытство, — вполголоса прочла я заключительные слова протокола.
— Не очень суровое наказание? — спросил офицер, стараясь быть серьезным.
— Не очень.
— Теперь вы свободны.
Так кончился мой первый тюремный опыт.
Полагаю, если бы г-жу Тыркову поставить на выстойку на несколько так часиков, или запереть в неотапливаемом карцере, или посадить в общую камеру к уголовникам, или попинать немного на полу кабинета следователя – то она подписала бы признание в сотрудничестве одновременно с японской, американской и парагвайской разведками, что она эсеровка – максималистка и намеревалась перебить весь Кабинет министров – после чего можно было с чистой совестью лепить пятьдесят восьмую в самых неприятных ее частях и стряпать приговор к ВМСЗ. Однако, это была Российская Империя, Царская Россия на переломе веков – и потому г-жа Тыркова отделалась десятью днями в Литовском замке на вкусной кормежке со всего города и ореолом пострадавшей за правое дело. Всего тридцать лет спустя – ей бы так не повезло.
Так какой – была Россия? Ответьте сами, как совесть позволит.
И еще одно.
Эта история с глупой, быстро разогнанной демонстрацией – почти один в один повторяет историю конца 2013 года на Украине – только без самого Майдана незалежности. Глупая толпа, в основном из студентов и студенток, к которым присоединились любопытные горожане, у которых «в крови бродил свободы хмель», потом «избиение детей» и сочувствие всего города – только носить кушанья стали не на Майдан, а в тюрьму. Но настроения показаны очень ярко, и мы то сейчас знаем, чем такие настроения кончаются, верно? Своими глазами все видели.