Александр Афанасьев (werewolf0001) wrote,
Александр Афанасьев
werewolf0001

Categories:

С чего начинается ненависть? С москвички и грязных трусов...

https://www.facebook.com/fondDM/posts/1760612810864156
ТРИ ВСТРЕЧИ О ЛЮБВИ
Евангелие от меня
(в данном тексте пострадал только один русский)

На западном фронте без перемен?
Да бросьте.
Если за дело берутся атошники, да ещё и кульчицкие - перемены обязательно будут.
Да, я снова о Дрогобыче. Почему, можно спросить.
Зачем мне этот город, в котором я была в своей жизни несколько часов в совокупности?
Почему я снова возвращаюсь к этому Дрогобычу, в котором не жила и не собираюсь жить. Что мне в нём?..
Давайте, я расскажу.

... мне было четырнадцать лет. Брату чуть меньше.
И мама была молодой.
И живой ещё была моя мама.
Мы жили в Бориславе. Врачи меня направили в Трускавец, но Трускавец был дорог - и маме посоветовали остановиться в Бориславе. Там тоже есть источник целебной воды. И всякие ванны и процедуры будут делать в районной бальнеологической.
Мы приехали. И стало хорошо. Правда, всё время шли дожди.
Но была вареничная напротив дома, где мы снимали комнату. А по дороге к вареникам мы заходили в гастроном, там делали прекрасные молочные коктейли.
И даже были новые джинсовые штаны и куртка, а новые джинсовые штаны и куртка в четырнадцать лет - это очень важно. И крайне своевременно. Потому что по вечерам был волейбол, и много новых красивых мальчиков. И девочки были ничего, надо же. Обычно девочки противные, а сейчас все были ничего, а некоторые даже очень хорошие.
Там всё портили, конечно, москвичи. Все отдыхающие осуждали москвичей - и дядя Жора с тётей Соней и сыном их Мишей, из Одессы. И семья из Киева. И даже вредная тётя из Ивано-Франковска. И мы - а мы были из Запорожья.

Молодая москвичка - она, знаете... Даже неудобно говорить.
Она не смывала за собой в туалете воду. А когда пользовалась ванной - то оставляла огромные лужи на полу. И ванну за собой не мыла, и даже воду не спускала. Так и оставляла ванну, полную грязной мыльной воды.
Ещё у неё были страшно заношенные трусы. Простите за натуральные подробности, ну простите. Но трусы были ужасны. Мы бы их и не видели - но мы были обречены. Потому что сушила она своё бельё на самом видном месте.
А сама она была чистенькой и модной. И всё, что поверх трусов и такого же заношенного лифчика – всё это было новеньким, поэтому хорошим.
И такой диссонанс был в этой её поверхностной чистоте с грязью бытовой, которой она даже не замечала и не стеснялась – что мы недоумевали.

Все мы не могли понять - почему так?
ну почему?
А мне было интересно знать, почему никто не скажет этой москвичке хотя бы о том, что ванну за собой надо мыть. И про туалет.

Но мама укоризненно покачала головой, а дядя Жора сказал, что некультурно указывать людям на их недостатки. Что если человек... хм... несколько неряшлив, то кто мы такие, чтобы переделывать его и исправлять его глупости?
- И трусы? - вякнул сын его Миша.
- И трусы. Трусы тем более. - твёрдо сказал дядя Жора и дал Мише подзатыльник.
А тётя Соня подошла к Мише и врезала ему подзатыльник с другой стороны - а чтобы не глазел на чужие трусы. И тем более не обсуждал.
Подзатыльники были не сильными. Мишу вообще не били, он был поздний ребёнок, его любили. Только иногда щёлкали по носу или подзатыльник. Не больно, но так, чтобы стало понятно.
И Мише стало понятно, потому что он после двух подзатыльников сразу покраснел.
А хозяйка нашей коммуналки, молчаливая учительница, снова ушла мыть ванну после москвички.

Наша хозяйка даже мыла посуду после неё, и мы не понимали - почему она не сделает замечание москвичке?
Вымыть посуду - ведь это так несложно. Почему человек уверен, что кто-то должен это делать за него?
И я не выдержала и спросила у хозяина нашей коммуналки, дяди Феди, почему они не хотят указать москвичке на её грязь и неряшливость?
- Тому що це москалька. - непонятно сказал дядя Федя, а его жена стрельнула в него взглядом и тут же опустила глаза.
Как подзатыльник дала.

Про москалей я тогда ничего не знала, потому что у нас они были кацапы. Но нам с братом всё равно не разрешали так говорить. И про хохлов не разрешали. А тем более жидов. Папа считал, что именно с этого начинается неуважение к народу.
Хорошенькое дело - и за что мне было уважать эту, которая в своей Москве так и не научилась мыть посуду, ванну и спускать воду в унитазе?
А когда детям принесли черешню и оставили на кухне, пока мы пообедаем - она взяла эту черешню и всю съела. Вообще не спросила, чья эта черешня. Захотела и съела.
- Ну, може вона бідує... Так на здоров"я. - посмеялся дядя Федя и тут же принёс детям вместо черешни ведро лесных ягод.
У дяди Феди всегда находились откуда-то ягоды и грибы. Он был лесной человек, дядя Федя. И очень воспитанный. Хотя и саркастичный. Только он сильно прятал свой сарказм - но мы все видели. Кроме москвички, конечно. Она почему-то не видела.

Они вообще были очень воспитанные, хозяева нашей дружной коммуналки. В этой семье я, маленькая украинка востока, впервые познакомилась с культурой быта украинцев запада Украины.
И дальше, потом, уже совсем потом, входя в дома украинцев запада, я поражалась культу чистоты в этих краях.
Культ чистоты - он вообще всеукраинский культ. Но так, чтобы ни пылинки на серванте, ни сорняка в огороде, но как-то всё незаметно и ненавязчиво, без парадной пышности гостиных, где диваны, на которых можно сидеть только по выходным - а со скромной опрятностью, так, чтобы эта опрятность работала каждый день, каждый час – такой запомнилась мне львовская область.

Итак, шли дожди. Мы не могли играть в волейбол и ходить в лес, и тогда мама сказала - а поехали в Дрогобыч.
И мы тут же поехали.
Ну, не тут же, а на следующий день.

Мы приехали в Дрогобыч утром. А здесь оказалось, что есть солнце. Я уже успела отвыкнуть от солнца.
Но ночью был дождь, дороги были мокрые, но не так, чтобы грязь, а так, чтобы свежо и славно.
Я вместе с мамой и братом шла по промытой этой мостовой незнакомого города. Мы вышли на площадь. На площади лежал ковёр. Пробежала маленькая девочка, ковёр поднялся и полетел, разрываясь в воздухе.
И я впервые в жизни увидела сразу столько голубей.

Город был таким свежим и чистым, что даже эти голуби казались умытыми - и я снова удивилась этой глобальной чистоте всего, и площадь перед ратушей, казалось, должна была быть - нет, просто обязана была быть закаканной массой голубей. Но она была чистой.

Город, в котором даже голуби не какают на мостовую и площадь перед ратушей - таким был Дрогобыч моего детства. Ну, или таким он мне показался.
Но дело не в этом. А в том, что я шла по промытой мостовой этого города и понимала, что пропадаю.
Я пропадала, потому что роняла сердце - и я не могла его удержать, оно уже катилось по этой мостовой впереди меня, и даже мои юные ноги, обутые в новенькие босоножки, не могли догнать моё сердце.
Ударили часы. И сердце моё откликнулось на бой учащённым своим боем.

Мне было четырнадцать лет, но ронять сердце в любовь я уже умела - а это была любовь, я знала точно. Потому что сколько бы тебе ни было лет - любовь ты узнаешь сразу, по падению сердца вниз, под твои ноги...

... мне было двадцать девять, и я ехала в Дрогобыч.
Я снова была на лечении, где-то уже за Бориславом, и снова устала от дождей - странно, разве можно устать от дождя, но видимо можно, и моя приятельница однажды сказала мне:
- А поехали в Дрогобыч.
и я сразу согласилась.
Я согласилась, потому что помнила смутно, очень смутно - Дрогобыч, это что-то чистое и солнечное, но сразу после дождя. Не так чтоб грязь, но так чтобы свежо и славно.
Конечно, я помнила о своей детской, внезапно вспыхнувшей любви к этому городу - но я уже была большая, и я давно не верила в любовь с первого взгляда. И вообще я умела трезво рассуждать. И я прекрасно понимала, что тогда, в четырнадцать, это была, конечно, не любовь. Просто площадь. Просто ратуша.
Просто чистая мостовая.

Моей приятельнице нужно было в Дрогобыч, чтобы купить там что-то на рынке. Где-то там, на каком-то рынке, продавались куртки, которые она вожделела. И джинсы.
А мне не нужно было ничего. Просто я любила дорогу. И ещё, мне очень хотелось проверить бой часов и учащённое биение моего сердца много лет тому назад.
Хотя я уже понимала, что полюбить город просто так и ни за что вряд ли возможно. Не за голубей же, верно?
И мне очень хотелось понять, что же такого было в этой мостовой, площади, голубях - что моё сердце тогда упало и покатилось.
И мы приехали в Дрогобыч.

Было утро. Очень раннее утро.
Солнце уже висело над горизонтом вполне уверенно, но ночью прошёл дождь, и мостовая, по которой стучали каблуками мои худые, жилистые, прекрасные, потому что молодые, ноги – и мостовая казалась прозрачно-чистой.
Я сказала приятельнице, что мы идём к площади с ратушей, и она почему-то раздумала искать рынок.
Мы вышли к площади. На площади лежал ковёр. Он был таким же, как в моём детстве, бело-сизым – и мы взялись за руки и побежали прямо к этому ковру, который поднялся прямо перед нами и полетел, разрываясь в воздухе.
Ударили часы, и я улыбнулась своему сердцу, лежащему на этой площади.

… оно лежит там до сих пор.
И знаете – я давно верю в любовь с первого взгляда.
Любовь ни за что и нипочему.
Просто площадь. Просто ратуша. Просто мостовая.
Я уже не задумываюсь о том, что произошло со мной тогда, в четырнадцать лет, когда включилось солнце после дождя, и были новые джинсовые штаны и куртка.
Я просто знаю, что когда-нибудь я снова поеду к Дрогобычу – ни за чем и нипочему, а просто для того, чтобы улыбнуться своему сердцу, оставшемуся там.
И может быть, в отражении ночного дождя на этой мостовой, я поймаю улыбку моей мамы. Моей молодой и живой ещё, мамы.

… Я еду в Дрогобыч.
Меня там ждут друзья. Мои боевые друзья.
Я приезжала к ним в Славянск и в Станицу. Они выезжали ко мне и к экипажу за сто километров, чтобы постоять и поговорить пятнадцать минут на улице Лисичанска.
Сейчас я еду к ним в Дрогобыч.
Они временно вне войны на востоке. Они временно в войне на западе.
А я уже давно такая пожилая и мудрая, что понимаю – нет войны на один фронт. Всегда война на несколько фронтов. Как минимум на два – внешний и внутренний.

Я здесь.
Я жду.
Мне нужно, очень нужно выйти на эту мостовую, пройти по ней к старинной площади, и к древней ратуше.
- Пойдём. – улыбаются горько мне друзья.
И мы выходим на мостовую. А её нет.
Я просто её не вижу. Вместо неё грязная, заплёванная улица. Там мусор, там на земле рядами разложен нехитрый крам. Там бабушки и тётки, плечом к плечу, локоть к локтю, торгуют – и поток людей бредёт по пыльным грязным камням, наклоняясь к земле, чтобы попробовать сыр, чтобы удостовериться в свежести пучка зелени.
За этими двойными рядами – одним стоящим над «прилавками» на тротуаре, прямо на земле, другим, топочущемся вдоль раскладок в пыли – мусор. Возможно, это вчерашний мусор. Может, уже сегодняшний.
Я иду быстро, я смотрю в землю. Я ищу своё сердце.
Вместо него – молоко в пластиковых бутылках, рядком стоящих прямо на земле, ягоды, зелень и рассада. Творог, сметана. Тоже на земле.
Мне жарко. Ночью не было дождя.
Мне страшно хочется расшвырять эти тесные ряды, разбросать крам в этом заплёванном храме и кричать, потрясая кулаками, забыв о всепрощающей любви:
- Фарисеи! Что же вы делаете?
Но я молчу. Мне больно.
Я теряю сердце.

А где-то впереди идёт москвичка из моего детства – она идёт, красуясь новой кофточкой и новой юбкой, но я же точно знаю, какие на ней трусы. На ней не может быть других трусов. Не может быть другого лифчика, кроме той гадости, которую она сушила перед нами, не стесняясь, словно напоказ.
Грязная, невоспитанная, не знающая понятий – чистота, опрятность, уважение к соседям - молодая наглая русская тётка идёт передо мной.
Иногда она оборачивается и я вижу её торжествующую победную улыбку.


Почему она победила?
Какое она имела право идти по этой мостовой, к этой старинной площади?
как она смела принести свой мусор и свою грязь в когда-то чистый город?
Я не знаю. Но я точно знаю – её отсюда надо гнать. Гнать так, как гнали её соотечественников мои боевые товарищи на востоке Украины.

Победная улыбка снова кривит её лицо – и она растворяется в этих рядах, плывущих по мостовой, плывущих в моих глазах – кажется, она множится и входит в каждую женщину этих рядов, каждую бабушку, чьим словом когда-то было:
- чистота
- чистота не для парада, но на каждый день
- на каждый час
- чистота не для кого-то, а чтобы просто жить
- чистота абсолютная, не в виде новой кофточки и юбки, но образом жизни, образом мыслей, образом действий…
когда-то…

Оставь в покое бедную москвичку, случившуюся с тобой тридцать девять лет назад. Она здесь только символ, только пример.
Не нужно искать виновных, если вина в нас самих.
Никто не испоганит нас, если мы сами не позволим это сделать с собой.
Не нужно жалеть заплёванную мостовую Дрогобыча, если заплевал её он сам – да и какое тебе дело до этой мостовой, раз ты никогда не жила в этом городе, и не собираешься в нём жить?

… я всё же вышла по душной этой улице к площади.
На площади лежал ковёр. Я пошла к нему – ковёр поднялся и полетел, разрываясь на ходу.
Ударили часы.
И я нашла своё сердце.
Оно лежало там же и на том же месте, всё так же улыбаясь мне - устало, печально и счастливо.
Я полюбила Дрогобыч и в третий раз – ни за что и нипочему. Легко любить красивое, чистое и яркое. Легко любить, когда ты можешь подвести базу к своей любви.
Но настоящая любовь – она случается внезапно и вопреки. Ты всегда знаешь, когда она случится – по падению твоего сердца под твои ноги.
А если ты любишь – ты сделаешь всё для него. Для него и для своего сердца.
Не правда ли?

… вчера мне позвонили мои друзья. Мои боевые товарищи, прошедшие огонь и дым востока Украины.
Прошедшие и незачерствевшие. Нерастерявшие своих сердец.
- Мы освободили улицу от этого рынка. – сказали мне они.
- Вам будет тяжело. – сказала я.
- нам уже тяжело. – ответили они. – Люди не хотят. Мы показали им чистые прилавки, мы показали им места. Мы предложили им лучшие условия. Но они не хотят нового, чистого. Они привыкли к старому.
- Им это выгодно, конечно. Если где-то что-то не ладится, ищи, где выгода.
- Конечно. Конечно – ответили мои друзья.

Друзья, которые сделают всё ради того, чтоб эта мостовая снова была промытой и прозрачной.
И чтобы солнце отражалось в камнях, а не в пустых, оловянных глазах торжествующей, неряшливой москвички моего детства.

А я? – я помогу им чем могу.
Ради моего Дрогобыча.
Ради моего сердца, навсегда поселившегося там.
И ради того, чтобы светлый, промытый украинский культ чистоты не засорялся неведомой пакостью, так похожей на грязную московскую тётку из моего детства.
И если я права – пусть моя мама улыбнётся мне из светлых небес Дрогобыча.
А если я неправа – пусть дядя Жора даст мне подзатыльник.

прим
события в Дрогобыче разворачиваются. Читать и сравнивать прилавки здесь http://drohobych-rada.gov.ua/pochatok-kintsya-nesanktsiono…/

примпримприм
я всё же верю, что победят сердца, влюблённые в Дрогобыч - и мой Дрогобыч выгонит фарисеев из своего древнего храма
вернёт себе святой украинский культ промытой дождями чистоты.
Вернёт себе себя.

Аминь.

А знаете, что самое интересное? Москвичка, если она и была - она где-то в далеком прошлом. А вот засранный по самую крышу Дрогобыч есть здесь и сейчас. Но все равно - Слава Украине!

Tags: События на Украине, общество
Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments